Хлыст. Очередной удар. Осталось три.
Повернув голову, я увидел, что второй мой друг уже потерял сознание, а удары продолжались, не щадя его. Как же я ненавидел эту чудовищную систему «воспитания». Девяностые давно отгремели, почему эта дикость до сих пор жива?
Я закрыл глаза, стараясь отгородиться от этой реальности. Каждый новый удар отдавался не только в теле, но и в душе. В голове проносились мысли о том, почему и зачем нас отправили сюда.
Какой в этом смысл? Для чего? Как будто более лояльных методов не существует. Родители верили, что жёсткие методы — это путь к дисциплине, но мне казалось, что это просто очередная форма насилия над детьми, укрытая под маской воспитания.
Тишина после удара казалась такой тяжёлой, но за ней тянулось ожидание для очередного взмаха плетью. Друзья, которых я стал считать практически братьями, находились на грани. Особенно мой друг — Ёнджэ, который всегда меня поддерживал и прикрывал в случае каких-либо обстоятельств.
Но сейчас его голова свисала с плеч, он тяжело дышал, удары просто вырубили его. Я понимал, что, если он не выдержит этого наказания, это станет для меня кульминацией этой бессмысленной жестокости. Мы все были просто детьми, которых сломали, пытаясь воспитать.
Последний удар. Он повис в воздухе, предвещая финал, от которого я зажмурился, молясь не видеть ни лица сонсэннима, ни страха в глазах товарищей. И тогда, в этот миг, я принял решение: это не конец. Я выживу, чёрт возьми, выберусь из этого ада, вопреки всем их потугам превратить нас в «настоящих мужчин».
— Запомните, дети бесов, этот день. И да не посмеет более никто нарушать правила нахождения в этом священном месте, — с этими словами сонсэнним, окружённый своими приспешниками — так я их прозвал, — удалился.
Нас развязали слуги, и, поспешив вслед за господами, исчезли. Я же, собрав последние силы, подполз к другу. Осторожно перевернув его на спину, стараясь не усилить его муки, и уложив его голову себе на колени, я вгляделся в его бледное, безжизненное лицо.
Он был в сознании, значит, начал приходить в себя. Дыхание его было прерывистым, а сам он дрожал — то ли от холода, то ли от нестерпимой боли.
Едва он начал медленно открывать глаза, как к нам приблизился третий, такой же несчастный, как и мы. Он держался, из последних сил, как и я. Завтра предстояли бои — проверка усвоенных за год уроков.
Но с такими ранами это казалось непосильной ношей. Помню, я говорил, что здешние мази чудесно заживляют, но не настолько же стремительно.
Что самое ужасное: мне пришлось стать взрослым в тринадцать лет. В чёртовы тринадцать лет я должен был уже размышлять, как взрослый мужчина, решать взрослые проблемы.
Как же сильно я проклинал отца. Как же сильно ненавидел его стандарты воспитания (ведь именно таким образом его воспитали родители), а теперь он брал с них пример. Какой же он идиот.
Неужели эти взрослые были так слепы, не замечая, как мир вокруг меняется? Время не стоит на месте, оно несет перемены, как и меняются устои, убеждения, религии и традиции. Да, что-то остаётся неизменным, но время неумолимо идёт вперед, технологии развиваются, и мир не ждет.
Услышав предостерегающий хрип Ёнджэ, я отбросил все свои мысли, переключив все внимание на него.
— Х-хёнджин… — прошептал он, его голос был едва слышен.
— Молчи, тебе нельзя сейчас говорить, — сказал я с сожалением, — Мы отнесем тебя в твою комнату.
Его кривая усмешка, отчаянно пытавшаяся скрыть боль, болезненно кольнула меня в сердце. Его родители — настоящие изверги, чьи воспитательные методы состояли из побоев, угроз, манипуляций и откровенного насилия.
Как я узнал позже, Ёнджэ был приёмным сыном. Кроме него, у его опекунов были ещё двое детей: совершеннолетняя дочь и пятилетний сын. Ёнджэ они взяли, насколько я понял, ради маткапитала. Вся схема мне неведома, но суть ясна: ребёнка они взяли исключительно ради денег.
Сон Мин, наш товарищ, помог мне поднять его. Перекинув его руку себе на плечо, так же, как и я, мы понесли его к зданию, где располагались комнаты проживающих. Я всем сердцем желал ему скорейшего выздоровления. Я должен был его защитить.