— Клянусь! — пылко воскликнул бывший оруженец. — Здесь мы жили, чужих мужчин не водилось, только господин Арадан и я. Ну и сын мой, только он тогда совсем малец был. Арадана сын, не сомневайтесь… да они и пожи как две капли воды. Жаль, жена господина Арадана в родах померла, бедняжка… ох, как он ее любил, а как она его любила!
— А я-то думал, что справился только с зубами, — зумчиво сказал Щавель. — Надо будет найти те заклиния и поработать с ними… это же золотое дно… Хорошо, Тимин! Веди нас к Арадану.
Тимин неожиданно замялся.
— Господин рыцарь уже лег почивать… быть может, завтра с утра? Возраст…
Щавель поморщился.
— Ну… как скажешь. Не поможешь моим слугам устрть коней на ночь?
— Коней? — неожиданно напрягся Тимин.
— Да, да! Коней. Животные на четырех ногах, с хвостом и большими зубами, используются для верховой езды и перевозки грузов! — Щавель раздраженно пристукнул посохом, от чего по полу пробежал сноп искр. — И помоги им занести продукты в дом. Мы тут по пути устыдили ваших крестьян, собрали налог… Что ж вы их так раустили-то?
— Не стучали бы вы палкой, господин маг, — опасливо посмотрев на пол, сказал Тимин. — Тут всюду пыль, вспыет ненароком… Сейчас помогу, конечно. А вы наверх поднимайтесь, по лестнице, жена в гостиной ужин нрывает…
Когда слуга вышел, Щавель мрачно посмотрел на Трик-са и покачал головой:
— Что-то здесь не то, ученик. Что-то здесь нечисто. Трикс был с ним совершенно согласен.
Второй этаж усадьбы оказался почище и поухоженнее, чем первый. Хлопотливая пожилая дама накрыла на стол (Триксу показалось, что половина продуктов была из тех, что привезли они), Тимин обошел всю гостиную, зажигая свечи в люстрах и расставляя в темных уголках канделры, потом разжег огромный камин. Сразу стало уютно. Иен и Халанбери пристроились в углу, на устилавших пол старых коврах и старались не показываться.
Тимин привел наследника рыцаря Арадана — бледно тихого юношу, ровесника Трикса. Тот, пряча глаза, пал руки Щавелю и Триксу, предложил быть в усадьбе как дома и произнес заученные, идущие скорее от ума, чем от сердца фразы — о боевом братстве, о том, что «много наслышан о вас от папеньки» и о скудости приема, вванной бедностью, а не жадностью.
Щавель похлопал юношу по плечу, изрек столь же дурные слова о скрепленной в сражениях дружбе, о схести Кодара с отцом — «узнаю, узнаю этот дерзкий взгляд, эти волевые губы!» и о том, что дорог не роскошный прм, а искреннее гостеприимство.
По мнению Трикса, не отрывающийся от пола взгляд юноши никак нельзя было назвать дерзким, ну а губы у него были не более волевыми, чем два раскисших варена. Да и можно ли было ожидать иного от парня, прожиего всю жизнь в глухой провинции, с престарелым отцом и немолодыми слугами? Трикс даже попытался завязать с ним разговор, но Кодар отвечал односложно, шуткам улыбался невпопад, иногда просто не слышал вопросов — словно думал о чем-то своем.
Так что ужин прошел без особого веселья — даже былка старого и, похоже, хорошего вина из рыцарского подвала никого не развеселила. После еды Тимин прялся хлопотать, устраивая гостей на ночлег. Щавелю и Триксу отвели комнату для гостей — там была и огромная кровать под балдахином, и узенькая койка в алькове — явно предназначавшаяся для ребенка. Иена и Халанбери Тимин отвел в комнату для слуг, пустующую, похоже, уже много лет.
Заперев на засов дверь, Щавель молча обошел комну, особое внимания уделив шпингалетам на окнах, а тае проверив шкафы и заглянув под кровать. Ничего опаее старого ночного горшка он не обнаружил, но это его не успокоило.
— Ложись не раздеваясь, — велел он Триксу. — И птарайся не уснуть.
— Что-то случится? — робко спросил Трикс.
— Конечно, — набивая трубку, ответил Щавель. Он уселся на кровати и загасил свечи в канделябре. Легкий красный отсвет тлеющего табака совсем не разгонял теоту. — Понимаешь ли, ученик, все в мире подчиняется законам логики и красоты. После того как мы наткнулись на деревню со странными крестьянами, проехали по теому лесу в вечерний час, встретили старого оруженосца, который увиливает от ответов, — все уже предрешено.
— Тут скрыта какая-то жуткая тайна, — сказал Трикс. Щавель вздохнул:
— Тайна? Да, конечно. Жуткая? Отчасти. Скорее, грусая тайна, мой маленький друг. Слышал ли ты когда-нудь историю о рыцаре Огусто?
— Нет, — признался Трикс.
— Это случилось давно, во времена моего деда, — скал Щавель. — В те времена в королевстве свирепствова Красная Чума. Заболевший ею вначале покрывался синими пятнами, потом истекал зловонным зеленым пом… а потом умирал.
— Почему же она Красная? — спросил Трикс.
— Потому что было одно-единственное лекарство от чумы. Три дня подряд пить человеческую кровь. Иногда в больших семьях так спасали заболевших детей — все давали ребенку часть своей крови, и болезнь отступала… Но для людей, которые очень хотели вылечиться, но не имели целой кучи любящих родственников, существовал и другой путь раздобыть много крови…
— Угу, — прошептал Трикс, чувствуя, как покрывается холодным потом.
— Рыцарь Огусто был одним из тех, кто не щадя своих сил боролся с чумой. Вместе с другими рыцарями он стл в карантине, не давая чуме распространиться. Пресловал бандитов, которые ради спасения от чумы готовы были убивать невинных людей. Он был славным рыцарем, но чума не обошла и его.
— Я понял, — сказал Трикс.
— Нет, ты не понял. Все рыцари из отряда Огусто прли к нему и предложили дать свою кровь. Никто бы не погиб скорее всего! Но Огусто отказался. Он сказал, что должен дать пример того, как надо стойко принимать свою судьбу. Не вводить в искушение других людей своим чесным спасением. И что он не вправе спасаться таким способом, за который раньше преследовал других…
— Он умер? — спросил Трикс.
— Конечно. Но ты же понимаешь, ученик, что баллады и предания складывают не про тех, кто вел обычную жизнь, а про тех, кто совершил что-то удивительное. Редкое. Човек может быть сколько угодно праведным, пока беда не коснется его самого. А вот тогда… тогда он способен стать тем злом, с которым сам и боролся.
Щавель вздохнул и поднялся. Отложил трубку. Лонько стукнул посохом — и на рукояти загорелся бледный голубой огонек.
— Идем, Трикс. Я полагаю, что самое время.
Трикс шел вслед за Щавелем по темным коридорам усадьбы. Они прошли из главного здания в левый флигель. Стали медленно, осторожно, подниматься по винтовой лестнице — пока не остановились перед прочной дубовой дверью. Сквозь щель в двери пробивался слабый свет.
Здесь Щавель остановился. Тронул Трикса за плечо и указал ему на обитый железом засов, закрывающий двери снаружи. Впрочем, сейчас засов был отодвинут.
— …придет, — донесся до них слабый, незнакомый гос. — Даже не сомневайся.
— Позвольте увезти вас отсюда, сэр Гиран! — это говил Тимин. — В лесу есть одна сторожка, вы поживете там день-другой…
— Мой верный слуга… — печально ответил сэр Гиран. — Я столько раз просил: не говори про меня слово «жил», «поживет», «проживает»…
— Сэр Гиран…
— Не надо. Я помню молодого мага по имени Радион Щавель. Я видел его глаза, когда мы сражались с витамаами. Он все понял, и он придет. Я даже полагаю, что он стоит сейчас за дверью. Входите, господин волшебник!
Щавель откашлялся и распахнул дверь. Вслед за воебником Трикс опасливо вошел в круглую комнату на вершине башенки.
Окна комнаты были забраны толстыми железными решетками. Обстановка была аскетичной, суровой — проая кровать, маленький столик, один стул. На столе лежа обглоданная курица. Сырая курица. На кровати, под усеянным темными пятнами одеялом, лежал старик с зеноватым, неподвижным лицом, на котором лихорадоо блестели глаза. Рядом на стуле сидел грустный, подленный Тимин.
— Не спится, господин волшебник? — печально сприл он.
— Как и тебе, верный слуга, — ответил Щавель. — Как и тебе, отважный рыцарь Гиран Арадан. Спасибо за прлашение войти. Я вижу, твой ум столь же проницателен, как и раньше… когда ты был живым.