— Спасибо на добром слове, — ответил зеленоватый старик. — Но если честно, я приглашаю тебя войти вот уже второй час, каждые десятятнадцать минут. Я был увен, что ты придешь, но не знал, когда именно.
— Как же это случилось, Гиран? — спросил Щавель.
— Как или почему?
— Вначале — как. Потом — почему.
— Я умирал, — просто ответил рыцарь. — От старости. Это было пятнадцать лет назад. И надо же было такому случиться, что в ту ночь, когда я готовился покинуть этот мир, в усадьбу постучался витамант.
— Витамант? На королевских землях? Пятнадцать лет назад? — Щавель был не просто удивлен, он был растерян и возмущен.
— С ним была королевская стража, мой друг. — Гиран вздохнул. — Это была тайная миссия с Хрустальных остров, витамант ехал к королю Маркелю для секретных пероворов. Обычное дело, ты же понимаешь, война уже дао закончилась, надо было налаживать какие-то контакты, искать точки соприкосновения…
— Да ты стал настоящим политиком, — пробормотал Щавель. — Ну, допустим…
— Витамант и стражники попросили пристанища на день. Они путешествовали тайно, ночами. Я счел, что не будет большой беды, если перед смертью я поговорю со старым врагом… что пристало королю, то не зазорно и его слугам. И тогда Гавар…
— Гавар? — воскликнул Щавель. — Гавар Вилорой? Рыцарь-маг?
— Он самый, — кивнул старик. — Да, я помнил, что когда-то мы скрестили с ним мечи… но все это было не важно в последний час. Гавар выслушал мою историю и предложил мне… свои услуги.
— Предложил тебе стать зомби?
— Нет-нет, не зомби! — возмутился старик. — Я же еще не умер к тому моменту. Он предложил мне стать личем, живым покойником, обманувшим смерть и обратившия в ходячий труп, сохранить и разум, и чувства…
— Я полагал, что личем может стать только волшеик, — задумчиво сказал Щавель.
— Нет, не обязательно. Витаманты таких, как я, назают полуличами… магией мы не владеем, как и при жии, но остаемся не-мертвыми.
— И что в тебе изменилось после преображения? — спросил Щавель. — Ты уж извини, старый боевой соратник, что я тебя допрашиваю. Но обычно поговорить с нежитью не удается.
— Ничего-ничего, я понимаю, — успокоил его Гиран. — Ты знаешь, изменилось многое. Перестали болеть старые раны. Дышать не обязательно… ну, когда не занят раовором, конечно. Я стал сильным и быстрым как в модости…
Щавель перехватил посох поудобнее и кивнул:
— Спасибо, я учту. А какие изменения в психологии?
— Хочется есть сырое мясо, — вздохнул Гиран. — Если честно, то даже не сырое, а живое.
— Человеческое? — уточнил Щавель.
— Да нет, это не принципиально, — подумав, ответил старый рыцарь. — Я как-то теперь разницы особой не чутвую. Но я людей не ел, ты не подумай!
— Ни одного раза! — горячо подтвердил Тимин. — Даже когда к нам разбойники забрались, и господин Арадан им всем головы поотрывал — даже тогда никого не съел. «Уби, говорит, их с глаз моих. И принеси живую курицу побыстрее…»
— То есть ты можешь сдерживаться, — кивнул Щель. — Это хорошо. Все-таки рыцарское воспитание дает о себе знать.
— Да, друг мой, — вздохнул Арадан. — Боюсь, не приви я долгую и праведную жизнь — давно бы уже сожрал этих негодных крестьян…
— Кстати, а что они у тебя так распустились? — удивия Щавель. — Лентяйничают, не уважают господина…
— Так я же из дома не выхожу, — признался Арадан. — По мне же сразу видно — живой труп. А они чего-то чуют, видать. Догадываются. И подати платят редко, и живут так, словно в любой момент убежать готовы…
— Зачем ты это сделал, Арадан? — спросил Щавель. — Неужели пятнадцать лет взаперти грызть сырых куриц — это лучше, чем честно умереть?
— Сын у меня родился, Щавель! На старости лет жена сыном одарила. И сама в родах померла.
— Уже слышал. Мои соболезнования.
— Ну и скажи тогда, мог ли я оставить ребенка без печения? — спросил Арадан. — Я же ничего за жизнь не нажил, не скопил. Старые доспехи да меч в щербинах — вот и все достояние. Живу на королевское вспомоществание, на то, что с крестьян соберу… Умер бы — остался бы младенец один-одинешенек. Понятно, Тимин бы его не оставил, воспитал… но не мог я! Не мог, Щавель!
— Вот так дела, — растерянно сказал волшебник и даже оглянулся на Трикса. — Понимаю…
— Для того и стал личем. Чтобы у сына крыша над головой была, кусок хлеба…
— Я все понял, — мрачно произнес Щавель. — Я… у меня детей-то своих нет, но я понимаю…
— Осуждаешь? — спросил старик.
— Нет. Но твой сын вырос. Отправь его к любому рарю, отпрыска знаменитого Арадана почтут за честь взять в оруженосцы!
— Не могу я, — отводя глаза, признался старик. — Внале так и собирался поступить. А как стал не-мертвым, так что-то изменилось. Не могу с собой покончить. Я и костер во дворе складывал, сжечь себя хотел… в послеюю минуту кол, к которому был привязан, из земли ввал и убежал. И в пропасть хотел прыгнуть… не могу. Кто разок от смертной черты убежал, тот уже обратно возвраться не хочет.
Щавель кивнул.
— Поможешь мне, волшебник? — спросил рыцарь.
— Помогу, — сказал Щавель.
— Только ты учти, я сопротивляться буду, — предуприл старик. — Это выше меня!
— Доблестный рыцарь Гиран Арадан, — торжествео сказал Щавель. — Ты многие годы служил королю и королевству. Ты был примером верности и отваги. Нет твоей вины в том, что ты не захотел умирать — только ради сына, ради будущего рыцаря, принял ты эту тяжкую ношу…
Старик стал дергаться на кровати. Трикс подумал бо, что это начало действовать заклинание, но одеяло слетело — и оказалось, что руки и ноги полулича приваны к кровати толстенными веревками. Тощее старикокое тело выгибалось и тряслось, веревки скрипели, крать трещала. Тимин прижал ладони к лицу и отвернулся в сторону.
— Пусть примет покой твое измученное тело, пусть избавится от проклятия твоя настрадавшаяся душа, пусть распадется твоя не-живая и не-мертвая плоть… Праху — прах! Миру — мир! Землю — живым! Под зею — мертвым!
— А-а-а-а! — грозно завопил полулич и мощным рыом разорвал обе веревки на руках и одну на ноге. Вскочив, он двинулся к Щавелю, волоча за собой кровать.
— Возобновилось гниение и разложение в мертвом те! — с некоторой тревогой выкрикнул Щавель. — Прессы распада стали преобладать над процессами синтеза! Закончилась внутренняя активность сущности Гирана Ара-дана, отныне она нуждается во внешнем источнике движия и эволюции!
Полулич, все зеленея и зеленея, вытянул к Щавелю трясущиеся тощие руки. Из пальцев стремительно росли длинные кривые когти.
Оруженосец Тимин утер слезы, встал, вытащил из нен меч, сделал шаг — и одним ударом снес своему быему господину голову.
— Прекратилась высшая форма существования матии, известной нам как Гиран Арадан… — пробормотал Щавель. Видимо, ему было трудно сразу остановиться.
— Господин Арадан, еще когда живехонький был, всеа говорил: против лича нет ничего лучше острого меча, — сказал Тимин, заученным движением вытирая меч о стиковские кальсоны. — Пока, говорит, маг свои заклиния пробормочет… у нежити-то никакого воображения, устойчива она к заклинаниям…
— Да, несомненно, — покосившись на Трикса, сказал Щавель. — Ты меня… мне подсобил.
Тимин вздохнул и спрятал меч в ножны. Потом искоса поглядел на волшебника:
— Что королю-то писать будем?
— Что-что… — Щавель присел и печально посмотрел на останки полулича, медленно превращающиеся в серый прах. Как ни странно, в этом зрелище не было ничего оратительного — скорее, печальная, грустная красота… — Так и напишем. Что его доблестный рыцарь Гиран Арадан, прожив очень долгую и достойную жизнь, отошел наконец в мир иной. И в своих последних словах молил не оставить без покровительства и заботы его юного сына, который мечтает пойти по стопам отца.
— Спасибо, господин волшебник, — сдержанно сказал Тимин. — Я очень тревожусь за мальчика.
— Еще бы, — сказал волшебник. — Еще бы ты не трожился.
Двое мужчин уставились друг на друга. Первым глаза отвел Тимин.