И чем дольше Макс над этим размышлял, тем неуютнее ему становилось. Он рос озлобленным на всех и вся подростком, он очень много кому крови попортил, включая учителей, но… зелёные глаза под длинными ресницами пылали убийственной ненавистью. Такой, которую питали только к тем, кто не просто обидел. Кто очень сильно ранил.
Красный сменился зелёным, и он рванул с места. Вслед за раздумьями приходила досада. Он приехал сюда бизнес вести, делами заниматься. Какого чёрта он вообще об этой Стешиной думает? Да пусть себе дуется, сколько угодно.
Раз такая гордая, что не пожелала его извинений принимать, бога ради. Пусть ненавидит. Как будто у него серьёзнее забот нет, чем ломать голову над странностями этой…
Он не успел закончить свой эмоциональный внутренний монолог, потому что как раз в этот момент, будто разбуженное той самой досадой, из памяти нехотя выползло воспоминание о Дне святого Валентина. Шутку придумала Ольга, его тогдашняя зазноба. Макс пошёл в парк за компанию, потому что ему пообещали, что будет весело. Вообще-то он планировал залезть под юбку той самой Ольге — ну, в честь Дня всех влюблённых, так сказать, а вылилось всё в… мда…
Этот эпизод тогда казался ему таким пустым и ничего не значащим, что вообще непонятно, как он о нём вспомнил.
Но вот вспомнил же.
Вспомнил скукожившуюся на лавке фигурку, полные слёз глаза. Тогда его её вид не особенно тронул. Макс был зол на весь мир. Всех ненавидел. Мечтал побыстрее расквитаться со школой и свалить из родного города куда-нибудь подальше — неизвестно куда, только бы не страдать больше от той страшной дыры в груди, которая разверзлась там, когда не стало Графа. Его единственного настоящего друга на всём белом свете…
Он жил тем, чтобы причинять как можно больше неприятностей другим. Это позволяло ослабить скручивавшую внутри него узлы собственную боль — временами попросту невыносимую.
И Стешина была одной из тех, кто становился его обычным громоотводом. Попросту потому что позволяла над собой издеваться.
Он затормозил у родного подъезда, заглушил мотор и, не сдержавшись, саданул кулаком по рулю.
Приехал мать проведать, а вместо этого скатился на самое дно откровенно дурно пахнущей ямы, где смердели воспоминания о далёком прошлом. И выбраться из этой ямы не получалось. Уж слишком скользкими оказались её края.
В итоге с матерью он побыл совсем недолго, зато разжился неожиданно полезной информацией, которой поначалу и не искал.
Узнав, что ему по делам приходится иметь дело с мэрией, мать вдруг вспомнила, что там работает «дочка Стешиных, ну, рыженькая такая».
— Ксения, — напомнил он, допивая свой чай на родной когда-то кухне, которая преобразилась до неузнаваемости, когда он с первых же крупных своих доходов передал матери деньги и буквально потребовал сделать капитальный ремонт.
— Точно. Точно. Она.
Да, дома ничего не менялось — все обо всех всё знали.
— Мы ж с ними почти соседи. Через два дома вниз и налево — их пятиэтажка задом к посадке стоит.
— Ну, теперь уже не их, — мать поправила полу халата и передвинула магнитик на холодильнике, будто её не устраивало, как он прикреплен. — Мать её там и живёт, а Ксения давно съехала. Она почти в другом конце города, на Лесном живёт.
Эта информация почему-то показалась ему важной.
— Это там, где новые кварталы?
— Относительно, — пожала плечами мать. — Снимает там квартиру. В пятиэтажке, вроде. Она там одна такая. Неплохое жильё, говорят. Планировка удобная.
Он отхлебнул из кружки уставился взглядом на разноцветные магнитики, украшавшие холодильник.
— Сама?
— Живёт-то?
Он кивнул. На хрена ему знать-то? Зачем он интересуется?
— Да вроде одна. В смысле, не замужем она, это точно. Но, слышала, за ней кто-то на работе приударяет. Но это так, говорят.
Перед глазами мелькнуло мягкое, слегка брыластое, но всё ещё молодое лицо Карташова.