Пролог
Сейчас, перебирая в памяти обрывки минувших лет, я понимаю, что с самого детства главным человеком в моей жизни была бабушка. Трудно сказать наверняка, насколько сильно она на меня повлияла. Иногда замечаю за собой особенную манеру или черту характера и думаю: это бабушка ненароком вложила в мои широкие карманы частичку своей незаурядной натуры или я создала свою персону по ее подобию? На самом деле, она примерно так и жила всю свою жизнь. Растрачивала себя людям, отламывала по кусочку, подкладывала в дырявые карманы, маленькие сумочки, что даже часть ее мудрости и сердечности не помещали. Влияние она имела на каждого, кто встречался на ее пути, но не все принимали ее драгоценные дары. Наверное, поэтому бабушка и прожила так долго. Чувствовала за спиной кармический долг и когда наконец растратила каждый кусочек своего благоразумия и доброты, спокойно умерла, без чувства обязанности и вины по отношению к кому-либо.
Но спустя столько времени трудно её описать: только пробую вообразить себе её мягкие черты, как они тут же искажаются, словно под воздействием какой-то неведомой магии. Остались фотографии, маленькие отпечатки былых утраченных лет, но фотографиям я не верю. Они никогда не отличались достоверностью, и даже те обрывки воспоминаний, за которые я так судорожно цепляюсь, кажутся более реальными, чем творчество недоделанного фотографа (которым была моя сестра).
Одно я помню наверняка – бабушка была синей. Не в смысле буквально синей, это уже глупость какая-то. Просто бабушка была будто «окрашена» в синий цвет, и, как я не пыталась представить ее другим оттенком, например, розовым или лиловым, все было бестолку. Даже совсем слегка изменить ее «природный, естественный» синий цвет, сделать его ярче или темнее, я была не в состоянии. Сначала синий мне не нравился. Он казался унылым и мрачным. Особенно ярко ее цвет подсвечивался, когда она говорила что-нибудь до безумия тоскливое: Лиза, не трать деньги впустую, лучше копи. Лиза, ты не пойдешь на ту вечеринку, там опасно. Лиза, сиди дома. Лиза, не общайся с той девочкой. Лиза, Лиза, Лиза, Лиза, Лиза. Я открывала рот с желанием выразить свое маленькое пожелание исключительно для того, чтобы оно раз за разом превращалось в клочья одним, единственным слепым «нет», и каждый раз вспыхивающий синий утомлял меня все более и более.
Я была уверена в своей правоте. Уверена, что никак иначе быть не должно, что я – несчастная юная голубушка, запертая в прочной и непробиваемой клетке несправедливых ограничений. Мир других людей переливался пестрыми красками: мандариновым, изумрудным, фиолетовым, нескончаемым множеством оттенков и колоритов, пока мой ограничивался одним единственным цветом, так еще и самым непривлекательным. Но вот в чем загвоздка. Обычно, когда мы уверены на все сто процентов, мир назло подкидывает нам ситуации и истории, заставляющие наш мозг медленно, но верно терять бдительность и уверенность в самом себе, а иногда и в своем благоразумии. Так и случилось со мной.
Мне было около шести лет, когда я начала замечать цвета, излучаемые прохожими людьми. Все верно, бабушка не была единственным цветом в моих беспокойных занудливых сутках. В лихорадке оттенков и общей сумятицы жизни я часто встречала бирюзовый, фиолетовый и оранжевый. Это были интересные люди, и каждый со своей судьбой, не похожей на чью-то другую. Никогда не верила тем, кто говорил про «единообразие» личностей и жизненных сюжетов, смотрела на людей, как на узорчатые снежинки, каждая из которых уникальна по-своему. Любила наблюдать за их повседневными привычками, темпераментами и личностными особенностями. Любила легкомысленных и ответственных, слабовольных и трудолюбивых, эгоистичных и чутких. И вообще, по натуре своей была ко всем снисходительна. Если бы я была цветом, то, наверное, излучала бы исключительно цвет промерзлого снега. Проще говоря, я была бы просто белой. Забавно, но на уроках художественного мастерства нам говорили, что белый – это отсутствие цвета. Его можно смешать с абсолютно любым оттенком в цветовой палитре, ошибиться невозможно, получится в любом случае довольно недурно, а скорее даже качественно и симпатично.
Так вот, я любила разные цвета, но самым магнетическим и незаурядным неизменно оставался красный. Ярко-красный, который мог быть как цветом неувядающего языкастого пламени, манящего своим бесконечным теплом и остротой, так и цветом ужасающих катастроф и разрушений. И, несмотря на всю опасность противоречивых черт таких экстравагантных персон, я тянулась к ним. Такой персоной как раз была моя старшая двоюродная сестра. По классике жанра ее, конечно, звали Настя. Таких людей всегда и везде звали Настя, даже в старомодных русских сериалах. Именно это имя чаще всего появлялось на стенах нашего обшарпанного старого подъезда. Вот только «Настя» – популярное имя, поэтому неясно наверняка, про нашу ли Настю там писалось, и, если да, то сколько раз из нескольких десятков это было именно про нее.