– Настюш, – спокойно начала она, – что-то случилось?
Глаза бабушки тревожно распахнулись, рот оставался приоткрытым, словно она хотела что-то сказать, но никак не могла подобрать слов. При свете дня вчерашний вечер казался нереальным. Будто это все – нервное, мрачное, болючее было где-то в другой вселенной, а сидящая передо мной Настя – опустошенная, серая, безликая – это не Настя, а ее жалкая тень.
– Настюш, – продолжила бабушка. – что такое?
Как и вчера, сестра никак не реагировала на вопросы и лишь безучастно смотрела куда-то в пустоту. Хотелось схватить ее за плечи и встряхнуть, взлохматить волосы, может, даже легонько шлепнуть по щеке, чтобы разбудить прошлую Настю. Мою Настю. И я ведь знала, что она все еще сидит где-то глубоко внутри этой безжизненной оболочки, но сквозь пелену страхов и сомнений эта мысль являлась скромным, едва уловимым огоньком надежды.
Следующие дни казались тягучими, липкими, тревожными.
Большую часть времени Настя проводила лежа на кровати. Исключением являлись те моменты, когда мы с ней ходили в ближайший продуктовый магазин за хлебом или сметаной для бабушки. На самом деле, хлеба и сметаны было предостаточно, просто бабушка по своему обыкновению искала маленькие хитрости, которыми сможет хоть немного расшатать отстраненную Настю. Но сестра продолжала молчать.
Изо дня в день обстановка в квартире накалялась все сильнее. Бабушка перепробовала все: разговоры, убеждения, хитрости, угрозы и, не выдержав давления, начала переходить на крик. Раньше обыденные ссоры бабушки и Насти были похожи на столкновение воды и пламени, где огненная внучка разбрасывалась колкими фразами, а иногда и вовсе швыряла вещи или уходила из дома. Сейчас все было с точностью до наоборот: бабушка извергалась вулканом, раз за разом разбивая свой гнев о каменную непоколебимость Насти.
– Настя, я же переживаю! – начинала она. – Ты вернулась домой после какой-то вечеринки, вся зеленая, ничего мне не говоришь. Может, тебя кто обидел? Или что? Это ты что-то натворила? Я ведь все равно узнаю! – с каждой фразой голос бабушки становился все громче. Иногда она хватала Настю за плечи, намереваясь вытрясти всю ее боль, но и здесь у нее ничего не выходило. – Хватит бабушке нервы трепать! Ты же видишь, что я переживаю! До инфаркта меня доведешь!
– Я не хочу, все, – Настя закрывала лицо руками, а иногда и вовсе ложилась на кровать, сворачиваясь калачиком. Тогда бабушка останавливалась перед ней, и, тяжело дыша, пожимала плечами, а после разворачивалась и уходила, хлопая дверью.
На третий день я принесла ей чай с малиной, как бабушка во время моих болезней. Поставив чашку на тумбочку, я тихонько, чтобы не спугнуть, села на край кровати. Настя лежала, уставившись в потолок, и не моргала так долго, что стало страшно.
– Насть, может, все-таки… – шепнула я, но сестра лишь отвернулась к стене. Я сидела еще пять минут, глядя, как пар поднимается над чашкой и тает в холодном воздухе комнаты. Выходя, я прикрыла дверь чуть громче, чем обычно.
Так продолжалось несколько дней. Казалось, с каждым днем меня все меньше и меньше волновало состояние Насти.
«Не хочет рассказывать? – думала я. – Ну и не надо. Захочет – расскажет».
Вспоминая былые дни, сейчас все выглядит совсем по-другому. Благодаря багажу опыта, который я так трепетно и нервно собирала все эти годы, я осознала следующее: на состояние Насти мне было далеко не плевать. Достаточно было лишь мельком взглянуть на ощущения и мысли, преследовавшие меня в то время, чтобы понять, насколько же я была зла на сестру. Зла из-за своей зависти, из-за ее молчания, зла из-за эгоизма и той бесконечной пропасти, затягивающей всю нашу семью глубоко в пучину тягучей, нескончаемой скорби. Настя медленно увядала, а вместе с ней увядали и мы.
Наступила среда. В этот день я проснулась с ощущением того, что мне абсолютно все равно на происходящее в доме. Плевать, что раньше бабушкины блинчики вдруг стали безвкусными. Плевать, что Настя почти не ела и спала до обеда. Плевать, что из нашего дома пропали теплые разговоры на кухне. Теперь даже чай мы пили по отдельности.
Так или иначе, я начала привыкать. Говорят ведь, что человеческий организм имеет свойство приспосабливаться к стрессу. А я не только приспособилась, но и научилась извлекать из него пользу. Теперь дни и вечера я проводила за книгой, утопая в сладких фантазиях и параллельных мирах. Чужие, выдуманные проблемы казались реальнее своих собственных, а в шуршании страниц и едва уловимом запахе старой бумаги находилась отдушина, которой мне так не хватало.