Настя была чистым красным цветом. Вся рыжая, а на лице россыпь веснушек, больше всего – на носу. Ярко-карие глаза, даже, наверное, немного оранжевые. Настя не любила свои глаза, всю дорогу бормотала «лучше бы были голубые, как у тебя, они запоминаются», а подкрепляла это все аргументом, что именно про голубые глаза говорят «очи, в которых можно утонуть». И пусть даже в таких глазах действительно можно утонуть, в ее можно было сгореть заживо.
Сестра жила в соседнем городе, по численности населения и территории значительно превышавшем наш. Родители отправляли ее к нам в разных ситуациях: из-за рабочих поездок, отпусков или вообще болезней. Мы с бабушкой подозревали истинную причину регулярных командировок: авантюрная и непредсказуемая Настя периодически просто докучала собственным родителям. Это было сильно заметно по тому, с какими серыми и безжизненными лицами они приезжали к нам, как выделялись синяки под глазами на их улыбчивых лицах и какими же посвежевшими и довольными они забирали Настю обратно будто готовые к новому боевому раунду. Каждая такая встреча сопровождалась обязательными рассказами о новых Настиных происшествиях, натянутыми улыбками родителей и наигранным бабушкиным смехом. Не то чтобы она не хотела помочь родителям, скорее просто понимала, что в разбитых школьных окнах, в скандалах с учителями и в сломанных подростковых пальцах нет ни капельки смешного или хотя бы немного забавного. Лицо бабушки бледнело с каждой новой историей, но родители не замечали этого, видимо, потому, что в такие моменты сами были похожи на моль.
Тогда мне казалось, что бабушка противоречит себе, однако сейчас, спустя годы, повзрослев и нажив свой опыт, я понимаю: она любила Настю, но та ей не нравилась. Как только родители привозили свою взбалмошную дочурку, список домашних правил активно пополнялся новыми безрадостными строками. Причем каждый раз их становилось все больше и больше. Из прочих: не оставлять Настю одну надолго, предупреждать о каждой ее идее, говорить, куда вы идете гулять и как скоро вернетесь, возвращаясь домой не задерживаться, не общаться с кем попало, и так далее, и тому подобное. Если сложить все пальцы рук моих одноклассников, их не хватит, чтобы посчитать количество бабушкиных предписаний, которые добавлялись с приездом Насти.
Дом напоминал поле для нескончаемой игры в перетягивание каната, а я металась туда-сюда, от края до края, в безуспешных попытках выбрать сторону.
– Лизок, поговори с Настей, – начинала бабушка, будучи твердо уверенной в том, что мои слова произведут на хулиганку большее влияние. – Ты же знаешь, что это опасно. Я тебе уже рассказывала о таких случаях, такое ведь везде и всюду. Это мы думаем, что оно нас не коснется. А оно раз – и касается!
Я отмалчивалась и кивала, наполняя глаза фальшивым пониманием. Бабушка верила. Думала, что я сообразительна и мудра, раз все понимаю. Но мне было четырнадцать, что я вообще могла понимать? Настя по своему обыкновению вертелась вокруг да около, не слишком стараясь вслушиваться в наши утомительные разговоры. В такие моменты она бросала на меня лисий взгляд, сверкая своими ярко-карими глазами, а позже, выйдя на улицу, подальше от чутких ушей, начинала зачитывать свои сомнительные условия. Ее речь была скоростной и неуловимой, как и у всех «красных» людей. Только рот откроешь – а она уже все за тебя сказала, только звук лишний издашь – за тебя уже все решили. Настя неутомимо тянулась к проживанию жизни во всех ее красках, и это желание сквозило в каждой ее фразе, каждом слове, брошенном на ветер:
– Я видела, там крыша открыта, пойдем сходим! Кстати, тут рядом, оказывается, алкоголь без паспорта продают, почему ты мне не рассказывала? Давай ребят позовем и скинемся все вместе, у тебя же остались еще деньги? Просто родители мне мало карманных дали, я уже все почти потратила. О, я, кстати, с парнем симпатичным познакомилась, его Коля зовут, одногодка мой, надо его тоже позвать…