— Ты позволяешь им ездить на Арене по вечерам? Есть ли хоть что-то, чего ты им не позволяешь?
— В детстве я бы отдала половину Ахмима за такую жизнь, как у моих дочерей.
— В детстве мы знали, что такое скромность и послушание.
Нефертити пожала плечами и уселась перед зеркалом. Волосы у нее отросли. Она вручила мне щетку для волос:
— У тебя это всегда получалось гораздо лучше, чем у Мерит.
Я нахмурилась.
— Ты могла бы написать мне хоть раз за все это время, — сказала я, взяла щетку и осторожно провела по волосам. — Мать писала.
— Это ты решила убежать с солдатом, не я.
Я стиснула щетку, и Нефертити распахнула глаза.
— Мутни, больно!
— Извини.
Она устроилась поудобнее в своем кресле из черного дерева.
— Вечером мы поедем на Арену, — решила она. — Ты же еще не видела лучшего украшения этого города.
— Я думала, что это ты.
Нефертити пропустила мой мрачный юмор мимо ушей.
— Думаю, я должна это завершить, — сказала она. — Должна построить нечто такое, что будет стоять до скончания времен.
Я перестала расчесывать ее.
— Ничто не может стоять вечно, — осторожно сказала я. — Вечного не существует.
Нефертити посмотрела на свое отражение в зеркале и беззастенчиво улыбнулась.
— Почему? Ты думаешь, боги накажут меня за то, что я сделала слишком много?
— Не знаю, — отозвалась я.
В шумной толпе стражников и изукрашенных колесниц мы двинулись к огромной Арене. Я впервые увидела Царскую дорогу в законченном виде: невероятно широкая, она пронизывала город, словно длинная белая лента. Тутмос, сделавшийся не менее важным лицом, чем любой из визирей, ехал в моей колеснице, и я заметила, что он разглядывает меня в вечернем свете.
— Ты более похожа на сестру, чем мне помнилось, — сказал он. — Те же щеки, те же губы… — Художник в нем заколебался. — Но глаза другие. — Он пригляделся повнимательнее. — Они изменились.
— Они стали больше похожи на отцовские. Настороженные и хитрые. — Я посмотрела вперед. — А Нефертити? — спросила я. — Она изменилась с того момента, как ты впервые явился ко двору, еще в Мемфисе?
Мы посмотрели на Нефертити, едущую впереди. Ее корона блестела в неярких лучах заходящего солнца, а длинный серебристый плащ бился на ветру. Тутмос с гордостью произнес:
— Нет, царица осталась точно такой же.
«Все тем же избалованным ребенком», — подумала я. Но люди любили ее. Пока мы ехали к Арене, они толпились на улицах, выкрикивали ее имя и усыпали ее путь цветами лотоса. Чем шире расходилось известие о том, что царица вышла в город, тем неистовее становились приветственные крики. Ее нубийские стражники в блестящих колесницах взяли ее в кольцо, оттесняя кричащих людей.
— Назад! — кричали они. — Назад!
Но египтяне продолжали толпиться вдоль Царской дороги, умоляя мою сестру ходатайствовать перед Атоном, дабы он даровал им счастье.
— Пожалуйста! — восклицали они. — Пожалуйста, ваше величество!
Я посмотрела на Тутмоса:
— Это что, всегда так?
— Всегда, госпожа. Ради нее они пойдут даже в асуанские каменоломни. Они выстраиваются у ворот дворца только ради того, чтобы увидеть, как она будет проходить мимо окна в своих покоях. Каждое изваяние в Амарне — это ее святилище.
— Так она — богиня?
— Для этих людей — да.
— А фараон?
Фараона трудно было разглядеть — так плотно его окружали нубийцы.
Тутмос наклонился поближе ко мне.
— Я бы решил, что он станет ревновать. Но она направляет их любовь на него, и люди восхваляют его за то, что делает она.
Лошади резко свернули ко входу в Арену, и крики толпы остались позади. Я ахнула. Никогда еще мне не приходилось видеть ничего более грандиозного. Тутмос протянул мне руку, помогая сойти с колесницы.
— Взгляни-ка наверх.
Я посмотрела на верхнюю часть открытой Арены. Там были со всем тщанием вырезаны изображения Эхнатона и Нефертити, воздевших руки навстречу лучам Атона.
Я ахнула:
— Это ты все это сделал?
— По указаниям Майи. И всего за семь месяцев.
Статуи из песчаника были раскрашены и позолочены. Их соединенные руки образовывали вершину Арены. Зрелище было великолепное. Эта постройка способна была соперничать с фиванскими храмами. Мы вошли внутрь. Среди безлюдных колоннад царила ночная тишина. Наши голоса нарушили ее, а длинная процессия заполнила Арену.
Нефертити внимательно наблюдала за мной.
— Ну, что скажешь?
— Изумительно, — отозвалась я. — Тутмос воистину одарен.