— Да какая разница? — пронзительно вскрикнула какая-то женщина. — Чума уже во дворце!
— На кухне! — огрызнулся отец. — Ее можно сдержать.
Но ему никто не поверил.
— Эй ты! — крикнул Эхнатон, указав на какую-то придворную даму, которая протолкнула своего ребенка сквозь открытое окно и собралась сама последовать за ним. Фараон выхватил у стражника лук и стрелы. — Еще шаг — и ты умрешь!
Женщина посмотрела на себя, на ребенка, сделала движение, собираясь втащить ребенка обратно, — и тут свистнула стрела. Все ахнули, а затем в Зале приемов воцарилось мертвое молчание. Женщина осела на пол, а ребенок закричал. Эхнатон опустил лук.
— Никто не покинет дворец! — выкрикнул фараон.
Он наложил вторую стрелу на тетиву и прицелился в середину молчащей толпы. Нефертити подошла к нему сзади и опустила оружие.
— Никто больше не уходит, — произнесла она.
Люди смотрели на нее круглыми, перепуганными глазами.
Эхнатон подошел к одному из жрецов. Тот рухнул к ногам фараона.
— Всякий, кто откроет окно или подсунет письмо под наружную дверь, отправится на кухню умирать. Стража! — распорядился Эхнатон. — Убейте всех поваров и поварят. Чтобы на кухне не осталось никого живого. Даже кошек.
Он посмотрел на повара, принесшего весть о чуме, и приказал:
— Начните с него.
Стражи поспешили выполнить приказ. Вопящего повара выволокли из Зала приемов прежде, чем он хотя бы успел взмолиться о пощаде. Наша семья дружно посмотрела на Нефертити.
— Все расходитесь по своим комнатам, — распорядилась она. — Тот, кто заметит у себя признаки чумы, пускай возьмет уголек из жаровни и нарисует над дверью Око Гора. Еду будут приносить раз в день.
Увидев одобрительный кивок отца, Нефертити приободрилась и заговорила громче и увереннее:
— Слуги будут брать еду из погребов, не из кухни. И чтобы никто не выходил из своих покоев до того, как дворец освободится от чумы, и еще две недели после этого.
Вперед вышел Панахеси, которому не терпелось очутиться в центре событий.
— Мы должны совершить жертвоприношение! — провозгласил он.
Эхнатон поддержал его:
— Да, пускай под каждой дверью поставят блюдо с мясом и чашу с лучшим вином Амарны!
— Нет! — Я кинулась к помосту. — Нужно повесить на каждую дверь венок из мяты и руты — и ничего больше!
Эхнатон развернулся ко мне.
— Сестра фараона считает, что знает больше, чем верховный жрец Атона?
Нефертити разозлилась:
— Она сведуща в травах! И она предлагает руту, а не гниющее мясо!
В голосе Эхнатона появилась подозрительность:
— А откуда ты знаешь, что она не пытается избавиться от своей сестры и шурина? Вдруг она хочет захватить трон ради своего сына?
— Пускай на каждую дверь повесят венок из мяты и руты, — распорядилась Нефертити.
— А жертвоприношение? — попытался надавить на двух фараонов Египта Панахеси.
Эхнатон выпрямился.
— Пусть его поставят у каждой комнаты, в которой желают защиты Атона, — громко объявил он. — Те же, кто желает навлечь на себя гнев великого бога, — он взглянул мне в глаза, — обойдутся без подношения.
Все расходились из Зала приемов в подавленном настроении. Когда толпа рассосалась, Нефертити коснулась моей руки:
— Что ты будешь делать?
— Вернусь к Бараке, запрусь и никого не буду впускать.
— Ведь нам нельзя быть всем вместе, да? — спросила сестра. — Собрать всю нашу семью в одних покоях — это значит рисковать всем.
В голосе ее звучал страх, и мне подумалось, что впервые рядом с ней будет только Эхнатон и никого более. Наши родители отправятся в свои покои, а Тийя будет присматривать за детьми.
Я погладила ее по руке.
— Мы переживем это по отдельности, — сказала я.
— Откуда ты знаешь? Ты можешь умереть от чумы, а я даже не узнаю об этом, пока кто-нибудь из слуг не сообщит об Оке Гора. А мои дочери… — Стройная фигурка Нефертити словно бы уменьшилась на глазах. — Я буду совсем одна.
Именно этого она боялась сильнее всего. Я взяла руку сестры и прижала к сердцу.
— С нами все будет хорошо, — пообещала я. — Мы увидимся через две недели.
Так я солгала ей единственный раз в жизни.
Черная смерть расползалась по дворцу, а Панахеси тем временем разносил подношения — блюда с солониной — к дверям тех, кто хотел получить благословение Атона. Он шел по коридорам в своем одеянии из шкуры леопарда и самых тяжелых золотых кольцах, а за ним тянулись молодые жрецы и высокими голосами пели хвалу Атону. А пока они пели, Анубис опустошал дворец.