Я на миг задумалась. Дело было не только в акации и малине. Женщины спрашивали меня и о других травах. О масле сафлора, чтобы снимать боль в мышцах и укреплять волосы, о фигах и иве — от зубной боли, о мирте — для лечения ран. Что-то я могла взять со своих растений в горшочках, но остальное придется разыскивать Ипу.
— Ну ладно, — нерешительно согласилась я.
— А ты будешь брать за это плату?
— Ипу! — ахнула я.
Но она по-прежнему смотрела на меня в упор.
— Женщины в гареме фараона берут плату за лен, который они ткут. И твой отец тоже не работает без платы только потому, что он работает на царскую семью.
Я поежилась от неловкости.
— Могу брать.
Ипу улыбнулась и отошла.
— Я принесу тебе еды, госпожа.
Мои родители сидели за одним столом с царем. Отныне Нефертити предстояло есть вместе с Аменхотепом, на помосте, и наблюдать за всем залом. А сегодня вечером, поскольку еще не было распределено, кому где сидеть, архитектор Майя сидел с нами под тронами Гора. Они с женой были скроены на один лад: высокие египтяне с внимательными глазами.
— Фараон желает начать строительство храма Атона, — предостерегающе произнес Майя.
Мой отец резко выдохнул:
— Он сказал тебе об этом?
Архитектор обеспокоенно оглянулся через плечо. Нефертити с Аменхотепом отнеслись к происходящему с полнейшим равнодушием; их куда больше интересовал разговор о храмах и налогах, который они вели. Майя ответил, понизив голос:
— Да. А через два дня войско начнет собирать налоги с храмов Амона.
— Жрецы не рады будут передавать кому-то то, что принадлежало им на протяжении веков, — резко произнес отец.
— Тогда фараон их убьет, — ответил Майя.
— Он так приказал?
Величайший из египетских архитекторов сдержанно кивнул.
Отец встал, отодвинув кресло.
— Нужно известить Старшего.
Размашисто шагая, он вышел из зала, моя мать последовала за ним, и царственная чета на помосте впервые обратила внимание на что-то, кроме себя самих. Нефертити поманила меня, веля подойти к тронам.
— Куда пошел отец? — требовательно спросила она.
— Он услышал, что вы намереваетесь вскоре начать строительство, — осторожно произнесла я. — Он пошел готовиться.
Аменхотеп откинулся на спинку трона.
— Я не ошибся в твоем отце, — сказал он Нефертити. — Раз в семь дней, — решил он, — мы будем собирать двор в Зале приемов. В остальное время пускай просителями и иностранными послами занимается Эйе.
Сестра взглянула на меня с одобрением.
10
Мемфис
25 пахона
В первое мое утро в Мемфисе отец с Нефертити тихонько нырнули ко мне в комнату и закрыли за собою дверь. Ипу, спавшая в комнате напротив, вместе с еще одной служанкой и моим стражником, громко похрапывала.
Я выбралась из-под одеяла.
— Что случилось?
— Отныне мы встречаемся здесь, — сказал отец.
Нефертити уселась ко мне на кровать. Я потерла глаза, прогоняя сон.
— А почему здесь?
— Потому что покои Панахеси выходят в тот же внутренний дворик, что и отцовские, и, если я заведу обыкновение навещать отца там, Панахеси заведет обыкновение подсылать соглядатаев.
Я оглядела комнату.
— А где мама?
Отец уселся.
— В купальне.
Очевидно, она не будет участвовать в наших совещаниях. Оно и к лучшему. Она потеряла бы сон от беспокойства.
— Завтра Аменхотеп начнет собирать налоги с храмов, — сказал отец. — Нам нужно составить план на тот случай, если дела станут плохи.
Я подалась вперед.
— На какой случай?
— Если Хоремхеб выступит против фараона, а жрецы взбунтуются, — коротко отозвалась сестра.
От страха у меня сдавило горло.
— Но почему это может случиться?
Нефертити пропустила мой вопрос мимо ушей.
— Если завтра дела пойдут скверно, — решил отец, — все члены семьи соберутся за храмом Амона. Мы возьмем колесницы в северной части дворца, где ворота не охраняются, и поедем к пристани. Если войско выступит против нас, они будут штурмовать дворец с юга. У причала нас будет ждать корабль, готовый к отплытию. Если фараона убьют, мы вернемся в Фивы.
Нефертити быстро взглянула в сторону двери, убедиться, что нас никто не подслушивает.
— А если не убьют? — поинтересовалась она, понизив голос.
— Тогда мы проследуем на корабль все вместе.
— А если он не пойдет?
— Тогда тебе придется идти без него. — Голос отца был суров. — Потому что он будет обречен и не доживет до ночи.