Он многое передумал за это время, и ему было совсем не скучно с собой: он вспоминал родные места, в которых хотел бы очутиться, и мысленно переносился туда, размышлял о Суппилулиуме, чья злая природа — а ему удалось её хорошо распознать — оказалась очень хрупкой и уязвимой. Оракул мог бы её сломать, навсегда приковать его к жёсткой постели, но вдруг пожалел правителя, понимая, что исправить её нельзя. Кассит не бог, он не может распоряжаться чужой жизнью, и на последнем посмертном суде не хочет отвечать даже за Суппилулиуму.
— Азылык...
Озри вторгся в его сознание без всякого предупреждения, не испросив предварительного разрешения и согласия, за что обычно наказывали, и очень больно.
— Извини, но у меня совсем мало сил, а разговор неотложный. Суппилулиума просит тебя вернуться, обещает золотые горы, словом, всё, что ты захочешь...
— Он собирается в поход?
— Да.
— Куда?
— Говорит, что в Сирию.
Азылык тотчас всё понял: старая мечта разграбить богатый Египет снова овладела вождём хеттов, а воевать вслепую против сильной державы он не решается. Лебединая песня варвара. Кассит вздохнул и нахмурился.
— Что мне сказать правителю?
— А что означают «золотые горы»? — спросил Азылык, и у Озри дрогнуло сердце: у кассита проснулось тщеславие.
— Долю захваченных богатств, дом рядом с дворцом, славу, он готов даже воздвигнуть твою статую на площади, и всё, что ты сам пожелаешь, — старый оракул не мог врать, честно передав условия правителя. — Но ты его нрав знаешь, — добавил он от себя, что тоже было правдой, хотя последней репликой он перечёркивал все предыдущие.
— Да уж, — невольный вздох вырвался у кассита, и он замолчал.
Озри не торопил чародея, проявляя уважение к его дару, но по вырвавшемуся вздоху стало понятно, что старая рана так и не зажила, Азылык не простил Суппилулиуме прежнего вероломства, ибо до этого половина успеха в боевых победах властителя Хатти принадлежала ему, его точным подсказкам. Дикий варвар же не оценил этого, послал своего оруженосца убить оракула, а такое не прощается.
— Скажи царю, что я уже стар, ленив и болен и почти не выхожу из дома, а потому не могу принять его предложение. Ты ведь сам этого хотел? — усмехнулся Азылык.
— Я понял, — ответил Озри. — И я завидую тебе. Извини, что прислали нашего дурачка, Суппилулиума отозвал его назад, и он сейчас уже плывёт обратно, я только что проверял. Но если я доложу твой ответ самодержцу, какие бы доводы о твоей беспомощности я ему ни привёл, он всё равно взовьётся гневом и прикажет, чтобы я вернул Вартруума обратно за твоей головой. Я могу лишь оттянуть исполнение этого приказа и сделать так, чтобы он достиг на лодке Коппоса или Абидоса.
— Лучше Абидос, это чуть подальше от Фив.
— Договорились. Прощай, Азылык.
— Прощай, Озри.
Голос старого финикийца погас. Сейбу наполнил чашу, и Азылык, скривив губы, улыбнулся: Суппилулиума уже не тот. Нет той прыти, той мощи, той отваги, коли уже не хватает храбрости льва прыгнуть на слона и сразиться с ним. Конечно, и слон о трёх ногах. Начиная с Аменхетепа Второго, Египет не видел своего фараона впереди войска. Колесницы частью погнили, стрелы затупились, а военачальники нагуляли жирок. И правитель Хатти это хорошо понимает. Лишь две вещи его останавливают: дальность пути, а от Сирии он лежит через пустыню, и река. У него нет судов, и его воины не умеют сражаться на воде, а у фараона есть и речные силы, какие ловят воров и разбойников, купцов, не платящих пошлины, и многому обучены в ведении такого боя. Для этого ему и нужен был оракул, дабы тот предостерёг его от этих опасностей.
Но его отказ Суппилулиуму не остановит, таков уж был характер первого хетта. Таков был и Вартруум. Раз что-то они вдолбили себе в голову, их ничем не образумить. Разум тут бессилен. Но кассит из той же породы.
— Нельзя дважды утонуть в одном омуте, — произнёс вслух Азылык, и Сейбу, выпучив глаза, долго соображал, о какой услуге попросил его хозяин. От напряжения его тёмный лоб покрылся испариной. — Успокойся, это я не тебе, — пожалев слугу, промолвил оракул. — Пора нам с тобой подремать.