Вартруум прикатил в Абидос на следующий день к вечеру. За сутки он не держал во рту и хлебной крошки, а тут ещё Озри ошарашил его новым приказом царя хеттов: возвращаться и привезти голову Азылыка. Он причалил к берегу, купил пару лепёшек, молока и с жадностью набросился на еду, не обратив даже внимания на то, что козье молоко слегка горчит. От голода у прорицателя кишки выворачивало. Съев лепёшки и выпив молоко, он неожиданно почувствовал, как липкий сон обволакивает его, и, не сделав и шага, рухнул на землю. Ветхий старик, у которого Вартруум брал молоко и лепёшки, обменяв еду на осколок малахита, подозвал двух своих молодых сыновей, те быстро подхватили хрупкое тело незнакомца, уложили в свою лодку и увезли.
Оракул очнулся через два дня, почувствовав родной запах навоза и шумное дыхание лошадей. Приподняв голову и оглядевшись, он узрел стены, из которых когда-то благополучно бежал, и десяток тех же норовистых лошадей. На ногах у него были прежние колодки, а на шее висела петля, верёвка от которой крепилась к верхней поперечной балке конюшни. Благодаря этому пленник мог свободно передвигаться между стойлами, выгребать навоз, наполняя приготовленные для этого у порога корзины. Но едва он заходил чуть дальше, как петля резко затягивалась и заставляла возвращаться. Вскоре появился и старый хозяин, на кого Вартруум раньше работал.
— Теперь колодки снимать не буду, и петлю пришлось для тебя изладить, — громко цокая языком, с грустью выговорил он, мешая касситские и хеттские выражения. — Ты подвёл меня! Я к тебе как к сыну, а ты убежал! Ай, нехорошо поступил!
Поохав, он ушёл, не оставив ни еды, ни питья. Оракул с воплями кинулся за ним следом и чуть не удушил себя в петле, потеряв на миг сознание.
— Будешь так душить себя и не работать, пороть буду! — пригрозил хозяин и показал на жёсткие прутья, из которых обычно плели корзины. — Теперь никаких послаблений тебе больше не будет! Лучше смирись, иначе корм не получишь!
4
Нефертити разрешилась от бремени второй дочерью Макетатон. Царица была огорчена, она ждала сына, несмотря на то, что оракулы фараона, Хаарит и Сулла, ещё до родов предсказывали рождение дочери. Эхнатон ходил мрачный, и Сулла смело заявил, что наследник скоро появится, важно лишь соблюдать те дни, которые он специально рассчитает для царственной четы. Рвение молодого прорицателя было понятно: Хаарит всё больше старел, а Сулла рвался надеть мантию первого оракула, вот и делал столь рискованные заявления. Ведь если его пророчество сбудется, правитель будет вынужден его как-то отблагодарить. Прошло полгода, и царица снова понесла, что мгновенно приободрило прорицателя.
— Я верю, у вас будет наследник! — сразу же сказал он.
— Если это случится, мантия первого оракула ваша! — пообещал Эхнатон.
Всего две фразы, но Хаарит уже повсюду появлялся с Суллой и советовался с ним по любому поводу, точно первых оракулов было уже двое. Неожиданно Суллу чаще стали замечать в покоях Тиу, и мать-государыня мгновенно расцвела, помолодела; появлялся яркий блеск в глазах и румянец на щеках, когда она встречалась с оракулом на приёмах и больших обедах, на которые фараон раз в неделю приглашал первых сановников для обсуждения насущных дел в непринуждённой обстановке.
Фивы располагались на левом берегу Нила, Ахет-Атон на правом, и теперь солнце садилось в далёкие пески пустыни, что огорчило Азылыка больше всего. Чтобы хоть как-то восполнить эту потерю, он решил прогуливаться по утрам, встречая рассвет и наблюдая, как лилово-розовый круг солнца стремительно восходит над Нилом, разрушая ночь и объявляя новый день.
На одной из таких прогулок он встретил Нефертити и застыл, поражённый её красотой. Она явилась в сопровождении служанок и двух телохранителей. Девушки, окружив госпожу, своими телами старались прикрыть её от посторонних глаз, но Азылык силой своей воли сам привлёк взгляд царицы, и она, не понимая, что ею движет, подошла к оракулу.
— Вы звали меня? — растерянно спросила она, останавливая жестом телохранителей, которые готовы были броситься на неприятного морщинистого старика с узким тёмным лицом и выжженным, точно от зноя, сухим бесстрастным взором.
— Да, ваше величество, я — дядюшка Илии, первого царедворца, — церемонно представился он.
— Ах, так это вы! — обрадовавшись, заулыбалась Нефертити, и ласковая её улыбка невольно тронула очерствевшее с годами сердце оракула. — Наш первый царедворец часто вас вспоминает, расхваливая вашу мудрость, и мне давно хотелось с вами познакомиться.