На следующий день Суппилулиума собрал всех жителей Каркемиша и сказал им:
— Я оставлю здесь правителем с небольшим отрядом воинов своего сына Телепину, — он дал знак, и крепкий шестнадцатилетний отрок, стоявший рядом с ним, с такими же красными гнойничками на скулах, выдвинулся вперёд и поклонился жителям. — Отныне вы все под его и моим покровительством!
Вождь хеттов выдержал паузу, но ни один из жителей не проронил ни слова. Телепина же, с трудом скрывая страх, смотрел на сирийцев, пожирающих его ненавидящими взглядами.
— Если вы убьёте моего сына и ещё кого-либо из моих воинов, я клянусь своими богами: вернусь сюда и сровняю этот город с землёй! Евфрат покраснеет от вашей крови. Даже если вы все сбежите, я найду вас в ваших пустынях, и месть моя будет страшна. Я прощаю вам всех убитых вами до этого воинов. Вы защищались. Но с этой минуты вы подданные моего сына. Не хотите жить под ним, уходите, пусть останутся те, кто захочет жить здесь. Мой же сын, я обещаю, будет печься о вас, заботиться и любить вас, как своих братьев. Да будет так!
Сирийцы выслушали царя в полном молчании и разошлись. Суппилулиума обнял сына, сел на коня и отправился дальше, видя, как слёзы выкатываются из глаз Телепины.
— Помни! Если тебя убьют, я отомщу за тебя! — выкрикнул он на прощанье.
Иафет разломил горячую лепёшку надвое, передал половину старшему сыну Иуде. Тот взял её, поклонился отцу, поднёс к носу, вдохнув душистый аромат печёного хлеба, и блаженная улыбка окрасила его обветренное, чуть красноватое лицо.
— Поистине нет ничего вкуснее и сытнее хлеба, отец, — восторженно сказал он. — И ничто не заменит нам вот такой лепёшки! Когда вечером я ложусь спать на пустой желудок, то всегда думаю, что настанет утро, и я вдохну запах печёного хлеба!
— Всего двадцать горстей зерна осталось, — с грустью заметил Иафет.
Иуда взглянул на отца и поник головой.
— Я помню: сам первый сказал тебе, что никогда ты не поведёшь на показ чужеземцу нашу младшую Дебору и даже запретил о том говорить, но сам и нарушаю своё слово. Ибо нет больше хлеба нигде. Шесть лет засухи истощили закрома у всех, но есть хлеб у египтян. Они уже никому не продают его, кроме своих жителей, и одно спасение, что ты знаком с первым царедворцем, и он просил привести в следующий раз младшую, Дебору. Зачем она ему? Он хочет взять её в наложницы?
Иафет, задававший себе эти вопросы, помолчал, взглянул на пятнадцатилетнюю девушку, сидевшую у постели больной матери, подозвал её, отломил половину своей лепёшки и протянул ей. Та не сразу её взяла, но, взяв, отнесла матери и вложила в её руку.
— Сердце моё будет обливаться кровью, и не буду спать я ночами, вас дожидаясь, но другого выхода нет: завтра придётся вам отправиться в далёкий путь. Теперь у египтян столица Ахет-Атон, на триста вёрст ближе, на семь дней короче. Мы с матерью будем ждать вас, — Иафет отломил тонкий лепёшечный лоскут и долго жевал, прикрыв глаза.
Посредине утлого глиняного дома горел открытый очаг, который топился кизяком, сухими козьими и овечьими катышами. Горьковатый запах исходил от них, но все, сидящие вокруг очага, давно к нему привыкли и эту горечь даже не ощущали.
— Тревожно у меня на сердце, отец! — помолчав, сказал Иуда и взглянул на Дебору, кормившую мать лепёшкой, данной ей отцом. — Мы унесли с собой всё серебро, каковое тогда брали. Слуги не столько по ошибке, сколько намеренно положили блюда и кувшины в наши мешки, дабы проверить, что мы за люди. Если честные, то должны были вернуться и отдать серебро. Но мы сделали вид, что ничего не заметили. И вот теперь возвращаемся, приносим только половину того серебра, какое приносили, и взамен требуем столько же хлеба, а цена на него, ты знаешь, возросла. Боюсь я, что наша красавица Дебора и часть моих братьев останутся рабами у первого царедворца за всё, что мы сделали, если вообще не схватит нас стража и не заключит в тюрьму, как низких воров. И мы, пребывая там в неволе, ничем не сможем помочь вам с матерью.
Иафет помрачнел, кивая головой и соглашаясь с этой тревогой. Его самого она грызла, и не раз ему снился Илия, старший брат Деборы, кто исчез в дикой степи и за всё это время ни разу не дал о себе знать. Старому отцу снилось, будто он жив и здоров, живёт хлебосольным хозяином в большом дворце с садами, бассейнами и фонтанами, у него четверо взрослых деток и красивая жена. Просыпаясь, Иафет рассказывал обо всём жене, и та, плача, признавалась, что верит в то же самое. Когда сыновья вернулись обратно и поведали о происшедшем, у главы семейства шевельнулось подозрение: не его ли Илия служит первым царедворцем? Но Иуда и братья, встречавшиеся лицом к лицу со знатным египтянином, лишь развели руками. У их брата было красивое живое лицо, нежная доверчивая душа, а этот сановник чрезмерно суров и мрачен. Да и не мог их брат сделать вид, что никого из сородичей так и не узнал. Если б узнал, то Иуду, как зачинщика своего избиения, а потом продажи в рабство, обезглавил бы или бросил в тюрьму. А коли так не сделал, значит, то другой Илия. Имя в Палестине, да и в Египте, распространённое.