— Но что же делать, сын мой? — очнувшись от раздумий, вздохнул Иафет. — За то серебро, что мы сумели сберечь, здесь нам и мешка пшеницы не дадут.
Иуда кивнул.
— Как придёте в Ахет-Атон и увидите первого царедворца, сразу повинитесь во всём, отдайте серебро и покажите ему Дебору, это смягчит его сердце, — заговорил снова отец, а услышав, как всхлипнула при упоминании имени младшего сына жена, и сам не выдержал, часто заморгал, стараясь сдержать непрошеную слезу, но ему это не удалось. — Если нужно будет остаться и поработать на царедворца, не чинитесь и не гнушайтесь никакой работой. Отправьте лишь Дебору с кем-нибудь сюда, а сами поработайте. Мы тут и без вас справимся. При любой возможности передайте весточку с купцами.
Иафет помедлил и протянул вторую четверть своей лепёшки Деборе, которая, глядя на неё, глотала слюну. Иуда оторвал от своей половину и молча передал отцу. Тот заколебался, но всё же принял сыновний дар, бросив виноватый взор в сторону заболевшей жены. Иуда ничего не сказал, лишь не спеша стал отщипывать по кусочку лепёшки и медленно жевать, в то время как младшая сестра проглотила свой хлебный лоскут в одно мгновение.
— Иди, побудь с матерью, — вымолвил Иафет. — Завтра ты с ней расстанешься, и надолго.
Дебора напряглась, услышав эти слова, в её больших глазах тотчас заблестели слёзы, она кинулась на шею к отцу, заплакала, не желая покидать его и умоляя оставить её дома.
— Ну что ты, что ты! — Иафет сам прослезился, дрожащей рукой погладил дочь по спине. — Ты же поедешь с братьями и сразу же вернёшься, увидишь столицу Египта, там очень красиво! Я бы сам съездил, но очень слаб, да и маму нельзя одну оставлять. Ну ступай.
Дебора вернулась к матери, снова взяла её за руку.
— Я не хотел тебе говорить об этом, отец, но Суппилулиума напал на Сирию, взял Каркемиш, собирается захватить Эмар и Халеб. Это не так далеко от нас. И поговаривают, что хеттский самодержец собирается идти на Египет. Значит, наши дома он не минует. Другой дороги ведь нет...
Иафет, подняв голову, не отрываясь смотрел на Иуду.
— Наши овцы, — в страхе прошептал отец.
Старший сын несколько раз кивнул.
— Двух наших небольших стад не хватит войску вождя хеттов даже на обед!
— И что нам делать?
— Если мы уйдём, то при вторжении царя Хатти некому будет спрятать наших овечек и защитить дом, — Иуда молчал, давая возможность отцу самому принять окончательное решение.
Идти в Египет ему не хотелось. Уж слишком сурово был настроен тогда дядюшка первого царедворца, нагнавший на него столько страха, что Иуда до сих пор не мог опомниться. От одного его узкого, почерневшего от времени лица перехватывало дыхание. Об этом разговоре Иуда не рассказывал ни отцу, ни братьям.
— А если он не пойдёт на Египет? — стараясь унять дрожь в теле, спросил Иафет.
— Этот человек, отец, никогда не отступается от своих умыслов, — заметил Иуда. — Я же поступлю, как ты скажешь!
Он склонил голову.
— Ступай, сын, отдохни, мне нужно подумать. Через два часа приди ко мне, я дам ответ, — покрываясь испариной, шёпотом еле выговорил Иафет: от недоедания у него часто кружилась голова.
Суллу точно безумная пчела ужалила. Обида, замешанная на молодом честолюбии да на его взрывном характере, была подобна забродившему винограду. И раньше фараон сердился на своих подданных, кого-то отдалял от себя, приближая порой недостойных, но он никогда не лишал опальных советников пригоршни зерна, помня об их прошлых заслугах. Даже преступника, брошенного в тюрьму, кормили три раза в день. А чем же он провинился? Он счёл себя отодвинутым в сторону, временно ненужным и терпеливо ждал, когда властитель о нём вспомнит и призовёт к себе. И вдруг наказание, которое никогда ни к кому не применялось, наказание, равносильное смертной казни, ибо что ещё значит — лишить человека пищи? Он обречён на медленное умирание. И, конечно же, Сулла взбунтовался. Он бросил в лицо своим обидчикам всё, что о них думает. Он не стал пресмыкаться и ползать перед ними на коленях. Он хотел умереть стоя. И тогда правитель приказал ему немедленно покинуть город.