— Я не знаю, что случилось, — нарушив молчание, начал разговор самодержец, — но никогда у нас не было столь тяжёлого начала боевого похода...
Отчасти он сознавал, что о его плане захвата Эмара мог узнать Азылык. Он никому не сказал, что оракул снова проник в него, иначе он утратил бы веру соратников. Но как за четыре дня лазутчики добрались из Ахет-Атона в Эмар? Вот вопрос! Практически это невозможно: дня четыре только до устья Нила, а там ещё три-четыре. Остаётся одно: послать сюда того, кому можно мысленно передать все сведения, выкрав их из головы вождя и перебросив в другую. Этот негодяй наверняка был в Эмаре во время осады, а потом ушёл по воде в Халеб.
— А почему не пошёл с нами Озри или кто-нибудь из наших оракулов? — перебил Халеб.
— Озри стар, вы это знаете, а другим я не доверяю! И потом, я не посчитал нужным брать в боевой поход этих крикунов! — накалился Суппилулиума. — Это моё право, в конце концов! Да, мы потеряли уже немало воинов, но мы не на прогулке! Мы покоряем Сирию, ещё одну страну, которая была зависима от Египта, но теперь мы станем диктовать сирийцам свои правила!
— Кому? Кто нас будет слушать? Мёртвые?.. — снова тихо спросил Халеб, но все услышали этот вопрос.
Вождь хеттов метнул в сторону начальника колесничьего войска грозный взгляд, но тот мужественно его выдержал.
— Я понимаю, Халеб — сириец, и столь безжалостное покорение его родной страны не по душе нашему полководцу! — ядовито усмехнулся Суппилулиума.
— Мне не по душе, как проходит наш боевой поход! — побледнев, отозвался военачальник.
Повисла напряжённая пауза. Впервые против царя выступил второй человек в его войске, и снова никто не оборвал Халеба, не вступился за вождя. Полководцы молчали, и по их молчанию ощущалось, что они согласны с подлым сирийцем.
— Кому-то ещё не по душе этот поход?.. — лицо правителя сразу же потемнело, он задёргал желваками, и лопнуло несколько кровавых гнойничков на скулах.
Все знали бурный нрав самодержца, и никому не хотелось попасть под огонь его гнева, а потому военачальники сидели, опустив головы, и молчали.
— Так кому ещё не нравится наш поход?! Нет, пусть каждый теперь скажет: по душе ему или не по душе! Я хочу всех послушать!
Суппилулиума стал поднимать каждого и в упор спрашивать: да или нет? Из девяти военачальников шесть человек его одобрили, а трое — Халеб, Гасили и военачальник пешцев Миума, чьи потери были самые большие, — высказались против похода. Для царя хеттов это был тяжёлый удар. Он ещё ничего не объявлял о своих планах завоевания Египта, а на полпути надобно менять трёх полководцев. Из них Халеб был самый авторитетный. Идти без него — а боевые египетские колесницы считались самыми сильными — означало сразу же проиграть эту часть сражения.
— Все свободны, я буду думать! — неожиданно объявил он.
Все вышли. Слуги недоумённо крутили головами, ибо после совещания, как обычно, намечался дружеский обед, всё к нему уже было готово, и повар не знал, как ему поступить. Он сунулся к правителю, но тот его выгнал вон. Халеб первым нарушил традицию, сам отрезал себе кусок ноги буйвола и стал есть. Вторым последовал Гасили, а за ним, проголодавшись, потянулись остальные.
Когда Суппилулиума вышел из шатра, он увидел необычную картину: все полководцы, рассевшись узким кружком, шумно обедали, не дождавшись решения властителя. Лицо вождя на мгновение застыло, и он, как ошпаренный, вернулся к себе. Схватил кинжал и прорезал кровавую линию на бедре. Боль мгновенно потушила душевный пожар, и властитель, отдышавшись, замазал рану целебной травяной кашицей, которую ему готовили сопровождавшие его лекари. Кровь унялась, и рана затянулась твёрдой коркой.
Заглянул слуга, и правитель дал ему знак, подойти поближе.
— Пусть трубят общий сбор!
Слуга поклонился и вышел из шатра. Странное шипение открылось в голове, каковое всегда сопровождало проникновение в него Азылыка.
— Ну где ты, Азылык? Давно я тебя не слышал! — усмехнулся царь Хатти. — Думаешь, победил меня?.. Ошибаешься! Я — непобедим!. А ты этого ещё не понял. Мне жаль тебя! Я приду в Ахет-Атон, разведу большой костёр на площади перед фараоном и поджарю тебя на костре. А потом отдам твоё тело собакам, которых неделю не буду перед этим кормить. Чтобы никто не смог воскресить тебя. Готовься, нагуливай жирок!