Вспомнив об этих словах, Эхнатон попросил найти оракула. Искать его и не пришлось: Азылык в эти часы, отобедав, всегда отдыхал в своём кабинете, который больше походил на спальню. Но правитель не упрекал провидца: он действительно тратил огромные силы, чтобы следить за всем, что делает Суппилулиума, проникать в его сознание, считывать его мысли и даже подсмеиваться над ним. После разговора с диким хеттом на подходах к Каркемишу, у той злополучной скалы, Азылык упал в обморок и пролежал без движения пять часов. Эхнатон всё сам наблюдал, а Хаарит, вызванный вместе с лекарями, чтобы объяснить состояние кассита, заявил, что такое не под силу обыкновенному человеку, неважно, кто он: звездочёт или прорицатель. И, свершив такое, этот кудесник вычерпал все жизненные силы.
— Но он жив? — с волнением спросил фараон, взглянув на лекарей.
— Сердце прослушивается, ваше величество, — ответил Сирак.
— Тогда почему он не умер? — не понял Эхнатон.
— Мне и самому хотелось бы это знать, — поклонившись, вымолвил Хаарит.
Появился Азылык, склонил голову.
— Что этот варвар?
— Взял Эмар и двинулся на Халеб. Но на военном совете трое военачальников высказались против, и среди них начальник колесничьего войска. Чтобы унять ярость, Суппилулиума разрезал себе бедро. Он на пределе. Как и я, — оракул с грустью улыбнулся.
— Присядь, — правитель указал на кресло. — Вина?
— Но того, терпкого, несладкого, — кивнул провидец. — Оно легче входит в кровь.
Фараон дал знак слуге, и тот принёс вина, наполнил обе чаши.
— Он пойдёт на нас?
— Пока, несмотря на все мои усилия, а вы в курсе всего, мысленно он этого жаждет, — осушив чашу, доложил Азылык.
Эхнатон пригубил вина, погрустнел.
— Ничего-ничего, ещё Халеб. А самое главное, царёк наш боится всем признаться, что он у меня на крюке, — усмехнулся оракул. — Сие обнадёживает, ваше величество. Ах, какое вино, какой аромат! Чьё, можно полюбопытствовать?
— Купцы из Уруатри привезли.
— Да, слышал. Надо бы ещё заказать.
— Я всю оставшуюся жизнь буду тебя им потчевать, если от Суппилулиумы избавишь!
— Вот как? — в чёрных узких глазах Азылыка, казалось, уже мёртвых и неподвижных, вдруг что-то слабо вспыхнуло, но тут же погасло. — Ради этого стоит потрудиться, ваше величество. Очень стоит!
— Я сегодня был с Киа, — вздохнув, признался правитель.
Оракул удивлённо промычал, наполняя чашу вином и давая понять самодержцу, что это известие его очень заинтересовало.
— Могу только сказать, что ты подал мне любопытный совет в том смысле, что я не буду обольщать себя надеждами, однако проба получилась удачной, — он высказался туманно, но более определённо и не мог говорить о столь деликатных вещах. Не умел. Зато его улыбка сказала обо всём гораздо больше.
Четвёртая беременность давалась Нефертити тяжело. И в саду, где царила густая тень, и на её половине, где зной разгоняли рабы с широкими опахалами, — везде она чувствовала себя ужасно. Её постоянно тошнило, выворачивало. Сирак и Мату поили её горькими отварами, заставляли есть, дабы дитя развивалось в утробе, она ела, и её опять тошнило. Царица плакала, ходила с красными подглазьями, низ живота болел, а жара, которая ещё месяц назад не замечалась, казалась нестерпимой.
Мату ещё раньше предлагал ей снадобья для предотвращения зачатия, но царица решительно их отвергла: желание родить сына не оставляло её, и она была готова на любые муки. Оно владело ею и сейчас, хотя старшая сестра в откровенном разговоре с ней дала понять, что сбежавший Сулла предрекал: у Нефертити никогда не будет сыновей. Звёзды якобы показывают, что с Эхнатоном у неё будут рождаться только дочери.
— Я не верю звёздам Суллы! Я всё равно рожу наследника! Кто бы мне что ни говорил! — выкрикнула она со слезами на глазах, и Тиу заплакала вместе с ней.
Ещё днём, после ухода сестры, ей вдруг захотелось умереть. Муж точно позабыл о ней, не заходил её навестить, справляясь о её здоровье у служанок. Правда, она сама не хотела, чтобы он видел её в таком состоянии, и три дня назад даже не пустила его к себе, ибо опухшее от слёз и мучений лицо показалось ей таким ужасным, что она умолила его не переступать порог её покоев. И он, видимо, решил вообще не приходить. Ей стало так плохо, что она готова была принять яд, частичку которого ей удалось украсть у Мату. Нефертити составила прощальное письмо, но ещё светило солнце, служанки и лекари навещали её, и она решила дождаться ночи, когда её все оставят в покое.
И настала ночь. Крупные звёзды подобно виноградным гроздьям вызрели на небесном склоне. Перед тем, как принять яд, она вышла на крытую галерею, чтобы проститься с рекой и всем миром. Царица, не отрываясь, молча смотрела на звёзды, которые не давали ей родить наследника, словно от них самих ждала этого подтверждения. Да, пусть они ей скажут, как на небесах решаются эти дела! Почему, родив трёх дочерей, она должна рожать четвёртую? Почему?! Кто установил этот закон? Ведь она не вышивальщица, ей нужен сын, а вышивальщице, наоборот, нужны дочери, чтобы обучать их своему мастерству. И все были бы счастливы! О чём же думают звёзды?! Она так разозлилась на них, что вылила весь свой гнев, высказав в немоту ночи всё, что накопилось на душе.