Звёзды же походили на угли потухшего костра. Если его засыпать песком, а потом начать разрывать, то почти потухшие угольки вдруг начинают вспыхивать, разгораться — один тускнее, другой ярче — и тогда становятся похожи на звёзды. И легко представить себя сидящей у звёздного костра. Вот она и представила. А звёзды неожиданно стали перемигиваться, словно услышали её и сочувственно с ней соглашались. А потом опять замолчали.
— Что же, так и нельзя ничего сделать? Вы думали, я стану вышивальщицей? — с грустью спросила царица. — В детстве мне нравилось вышивать, это правда.
Звёзды опять замигали, точно вспархивали и взлетали их реснички, как бы подтверждая её догадку.
— Вот как?.. И что, уже поздно? — еле сдерживая слёзы в голосе, спросила Нефертити.
И звёзды снова замолчали, точно виновато опустив головы.
— Что ж, тогда я буду рожать дочерей, пока Исида не иссушит моё чрево! — пересилив страшную обиду, сказала царица звёздам. — Раз вы так хотите. Они будут красавицами, мои дочери. Но, если вы не в силах помочь мне, то помогите моему мужу. Дайте ему наследника! Вы видите, я послушна вашей воле, но он правитель, ему надо кому-то передавать власть, так уж повелось здесь, на земле... — Нефертити помолчала, две слезинки легко скользнули по её щекам, оставив тёмные следы. — Если вам нужно имя, её зовут Киа, она тоже принцесса, как и я, но, наверное, сильнее меня.
Она поговорила с ними, и ей вдруг стало легко, точно тяжёлый груз сняли с её души. Она спрятала яд и легла спать, ибо глаза слипались. А проснувшись утром и позавтракав, она не ощутила больше тошноты и головокружения. И низ живота почти не болел, и жара не стягивала горло в удушье. И служанки с утра не бегали, как ошалелые, и лекари не спешили влить в неё свой горький отвар.
Зато царицу пришёл вдруг навестить Эйе, муж кормилицы. Раньше он никогда не заходил. Они и виделись всего несколько раз, так, мельком. Он присутствовал на свадьбе, потом ещё на трёх-четырёх приёмах. Высокий, статный, почти вдвое старше её по годам, с приятным широкоскулым мужественным лицом и добрыми светлыми глазами. От начальника колесничьего войска повеяло вдруг таким небывалым здоровьем и крепостью, такой силой и уверенностью, что она с радостью и восхищением долго смотрела на него.
— Меня вызывал ваш муж, это в связи с подготовкой нашего войска, а Тейе всё время плачет, переживая за вас, и я решил зайти, чтобы... — он смутился и никак не мог подобрать нужное слово. — Ну, чтобы как-то... Хотя чем я могу помочь? Но я вас видел несколько раз, и вы такая... Как богиня. И лицо ваше всё время светилось. И я не утерпел. Я уже ушёл и вернулся. Я не мог себе представить, что ваше лицо не светится, не поверил жене, пришёл и вижу, что этого быть не может никогда, потому ваше лицо светится. Оно по-прежнему светится. А то, что недомогание, так это разве может повлиять. Верно я говорю?
Царица кивнула. Он так душевно говорил, выстраданно, просто, что она заслушалась. Нефертити привыкла к восхвалениям. Каждый из первых сановников, бывавших во дворце с докладами и видевших её на торжественных приёмах и обедах, старался изобрести что-то своё. То она — «владычица радости, полная восхвалений», то — «сладостный голос во дворце» и «та, слыша голос которой, ликуют», то вдруг она — «омывающая лаской сердце царя в доме его, коей все вокруг довольны», или «восходит солнце, чтобы давать ей пожалование, заходит, чтобы умножать любовь к ней», — каждый состязался в красноречии; фараон же ставил везде рядом со своими её скульптуры, народ знал их вместе, знал, что их царица — первая красавица не только Египта, но и всей земли. Но после кружевных песнопений в её честь она услышала по-настоящему красивые слова и тоже смутилась.
— Если чем-то я могу помочь, то готов, располагайте мной, ваша светлость! — добавил Эйе.
— Да, я хотела бы, — покраснев, неожиданно сказала она. — Я, видимо, ослабела, у меня кружится голова, когда я сделаю несколько шагов по комнате, а мне так хочется поплавать в бассейне, но одна я туда не спущусь...