Илия сам мучился не меньше властителя. Ханаанин даже признаться ему не мог, что отгадывал его сон не он, а старый сосед по камере, ничтожный старикашка, которому он поверил. Да расскажи об этом царедворец фараону, тот бы в ту же секунду повесил обманщика. Азылык же, к которому повзрослевший сановник каждый день приступал с расспросами, только отмахивался и продолжал утверждать, что сон истолкован правильно, но боги иногда намеренно вводят людей в заблуждение, и этим они наказывают тех, кого не любят.
— Но за что, за что боги могут не любить меня?! За что?! — исступлённо восклицал Илия.
— А при чём здесь ты? — потягивая сладкое вино, выпячивал губы оракул.
— А кого боги хотят наказать, как не меня?! Кого?!
— Но разорится-то фараон.
— Он разорится, а меня повесят! Правитель Египта за пять последующих лет эти богатства снова накопит, а меня уже не будет! Понимаешь ли ты это?! Кто спасёт мою семью?! Кто охранит моих детей?! Кто, расскажи?! — Илия брызгал слюной, потрясая кулаками перед лицом прорицателя. — Но я один не пойду умирать! Я возьму тебя с собой!
— Что ж, мне уже пора, — соглашаясь, вздыхал Азылык, чем ещё больше приводил царедворца в ярость.
— Тебе, может быть, и пора, но мне ещё нет! — рычал он, держась из последних сил, чтобы не наброситься на провидца и не свернуть ему шею. Иногда ему этого очень хотелось, ведь всё равно наглого лежебоку никто не хватится, а он в последнее время лишь спал да ел, требуя себе каждый день рыбы, лука, съедобного папируса, мёда, орехов и предпочитая обходиться без мяса.
К тому же доморощенный оракул пристрастился к сладкому вину, а оно стоило очень недёшево. В последний вечер, когда Илия получил грозное предупреждение от самого фараона, вернувшись домой, он застал подлого приживалу храпящим под плотным пологом кровати, а один из слуг первого царедворца, темнокожий исполин Сейбу, стоял рядом и опахалом нагонял на него прохладу.
— А ну-ка разбуди этого лентяя! — потребовал хозяин.
— Ваш дядюшка приказал его не беспокоить, даже если вы этого потребуете, так он сказал, — доложил слуга.
Илия весь день бегал высунув язык, ибо фараон приказал ему к концу дня принести отчёт обо всех израсходованных им средствах на покупку зерна, постройку амбаров, вплоть до жалованья учётчиков, о точном количестве мешков с пшеницей, просом, овсом и другими зерновыми запасами, а это потребовало неимоверных усилий и выдержки. И вот, еле дойдя до дома в предчувствии страшного конца, он застаёт Азылыка, чуть похрапывающим, да ещё под лёгкий ветерок опахала. А переданный ему слугой дерзкий наказ нахлебника и вовсе переполнил чашу терпения. Не помня себя, Илия набросился на лжедядюшку и стал его душить. Тот, проснувшись и увидев перед собой яростное лицо ханаанина, неожиданно легко сбросил его с себя, а когда разгневанный царедворец попробовал снова кинуться на него, то получил столь сильный встречный удар в живот, что не смог продохнуть от боли: упал на колени и, захрипев, повалился на пол.
— Принеси-ка воды для своего хозяина, — бросил Азылык остолбеневшему от этой сцены слуге.
Сейбу принёс воды. Ещё через несколько минут Илия пришёл в себя. Но несмотря на полученное потрясение, царедворец наполнился ещё большей злобой.
— Я знаю, что я сделаю! — сжав кулаки, прошипел он. — Сейбу, позови городских стражей! Ты сам видел, как он ударил меня, первого царедворца фараона, и я отправлю нашего дядюшку в тюрьму. Пусть теперь там храпит!
Сейбу поклонился и ушёл звать стражей. Иудей торжествующе смотрел на оракула.
— Я полагаю, оттуда ты уже не выйдешь! — зло усмехнулся Илия. — За глупенькую разгадку вещих снов старшего тюремного надзирателя тебя пристроят уборщиком на кухню. Там вволю наешься своего вонючего лука с лепёшками! Правда, лишишься мёда, вина и орехов, зато будет о чём вспомнить и помечтать ночами!
Азылык огляделся, точно искал свой кувшин с вином. Не найдя его, он облизнул запёкшиеся губы, схватил жбан с водой и долго, не отрываясь, пил.
— Вода вкуснее, верно?! — рассмеялся Илия.
Оракул молчал и, судя по его насмешливой улыбке, даже не пытался просить милости.
— Когда тебя повесят, меня выпустят из тюрьмы, — выдержав паузу, равнодушно промычал Азылык.
Царедворец ощутил, как озноб холодит кожу.
— Свою судьбу я знаю наперёд, — без тени волнения на лице продолжил кассит. — А вот тебе неведомо, что тебя ждёт, и мне жаль твоих детей!