— Нет, спасибо, я слишком устал сегодня, у меня даже глаза слипаются!
Он действительно засыпал. Весь день он ходил объятый тревогой, и душевные нити не выдержали этого напряжения, сдались, и сонная влага теперь заполняла душу. Он с трудом добрался до спальни, разрешил слуге снять с себя сандалии, омыть ноги и бёдра, протереть мокрым полотенцем тело и лицо и тотчас повалился на кровать, положил голову на узкий мягкий подголовник, закрыл глаза надеясь, как следует выспаться и проснуться наутро при палящем солнце, означающем начало большой засухи. Последняя фраза оракула о том, что все смертны, надежды не прибавила, но ханаанин уже не бунтовал в душе, он заранее примирился со всем, что произойдёт с ним и его родными. Илия даже закрыл глаза, но тотчас открыл их, услышав странный шорох на крыше, который напомнил ему дождь. Первый царедворец содрогнулся, подскочил, и сна как не бывало. Холодок пробежал по спине. Ханаанин выглянул во двор, вытянул руку и долго её держал, наслаждаясь сухим прохладным ветерком и ясным звёздным небом. Ему померещилось, что ветерок шуршит старой сухой листвой на крыше. Он вернулся, выпил воды и снова лёг, пожалев, что отказался от хрупкой и тонконогой Рахили. Она искренне его любила, даже сильнее, чем Сара. Её тонкие холодные пальчики, её нежность, в них заключённая, сейчас бы успокоили Илию. Сара у него умница. Она ведёт дом, следит за хозяйством, чистотой, порядком, воспитывает детей, но всегда помнит о муже, стараясь хоть чем-то услужить ему. И никогда ни в чём не упрекнёт. Она также родом из земли Ханаанской, но родилась уже в Фивах, впитав в себя дух истинной египтянки. «Ты и богиня и раба моя», — так величают возлюбленных в Египте. И в царице всегда живёт аромат рабства, который иногда так сильно возбуждает.
Илия снова закрыл глаза, вспомнив нежный лик Нефертити, пытаясь успокоиться и заснуть, но странная тревога не пускала сон в его душу. Она была столь сильна, что никакие попытки погасить её ему не удались. Глаза открывались сами собой, а уши ловили посторонние звуки. Царедворец поднялся, вышел в небольшой сад, устроенный им рядом с домом, сел на скамью под гранатовое дерево, то и дело прислушиваясь к шорохам.
Когда он уходил из дворца, правитель с сыном и гостями ещё сидели в царском столовом зале, продолжая пирование. Виночерпий, выскочивший на мгновение за новым кувшином сладкого касситского вина, каковое уже кончалось, хотя послы привезли фараону в подарок сорок двадцатилитровых глиняных амфор, шепнул по секрету, что повелитель уже пьян, дожидаться его не стоит и вряд ли он станет ныне заниматься делами. Скорее всего слуги уведут его спать, ибо сам он дойти попросту не сможет. Эта новость особой радости не принесла. Ибо с утра из-за головной боли властитель будет не в духе, и если начнётся дождь, то угроза Аменхетепа может исполниться. Старый самодержец был человеком решительным.
Илия сладко зевнул, посидев на ночном холодке, поднялся, решив вернуться в дом. Однако не успел он сделать и два шага, как несколько капель скользнули по щеке. Царедворец замер, не ожидая такого предательства, но через мгновение ещё неслышимые ухом дождевые струи коснулись лица, плеч и обнажённой спины. Он взглянул на небо, которое ещё мгновение назад ярко сверкало звёздами, и ужаснулся: большие чёрные тучи, подобно вражьим ратям, наползали с севера. Ещё через минуту дождь зашумел по крыше, постепенно усиливаясь. Несчастный толкователь вещего сна фараона пал на колени и в ужасе закрыл лицо. Он не смог сдержать рыданий, ладонью сжал себе рот, чтобы домашние его не услышали. Вспомнились слова Азылыка о том, что если боги хотят кого-то наказать, то лишают разумного понимания всех вещей и явлений. Видимо, это и есть исключение из правил. Но первому царедворцу от этого не легче: утром его повесят, ибо фараон слов на ветер не бросает.
Царевич до мельчайших подробностей помнил окончание ужина с касситскими послами, когда их с отцом скрытая вражда неожиданно выплеснулась наружу, и отец, унизив его при всех, гостях и слугах, приказал принести будущий свадебный договор, объявив, что тотчас его подпишет. Наследник вспомнил шутливые, но неожиданно оказавшиеся пророческими слова Нефертити о том, что они смогут встретиться завтра, если он за это время не женится на касситской царевне, вспомнил свой самоуверенный ответ, что он этого не допустит, и у него потемнело в глазах. Как только отец подпишет договор, отказаться от него сын Аменхетепа Третьего не сможет. Это будет равносильно разрыву всех отношений с Касситской Вавилонией и объявлению войны. Ввергать же державу в такое неслыханное бедствие способен лишь сумасшедший.