Верховный жрец даже смутился и выдержал паузу. Как он ни пытался добиться от Шуада, в чём причина его неожиданной размолвки с царственным отпрыском, жрец ничего толком объяснить не смог. Мямлил, бормотал, наконец признался, что наследнику скорее всего не понравился его наставительный тон, юный правитель вспылил и, видимо, обиделся на то, что жрец продолжал с ним беседовать как с учеником, а не как с истинным властителем.
— Но ты же пришёл на занятия по истории как учитель, чего же тут обижаться? — нахмурился Неферт.
— Да, я пришёл как учитель, — Шуад при этом объяснении как-то странно покраснел, словно чего-то недоговаривая. Неферт недолюбливал своего заносчивого храмового служителя и был обрадован, что фараон наконец-то отказался от его наставлений.
Размышления о постороннем успокаивали. Верховный жрец всегда прибегал к этой привычке, чтобы успокоиться и не выказывать своего раздражения перед властителем.
— Вы, кажется, недовольны моим решением, Неферт? — поинтересовался правитель.
— Я волен вам давать советы, которые внушают мне наши боги, а вы вольны прислушиваться к ним, — уклончиво промолвил главный священнослужитель.
— Вольны, не вольны, мне надоело выслушивать ваши глупости! Не понимаю, как только отец терпел их! Но я не намерен! — отрывисто выговорил фараон.
В его голосе прозвучала явная издёвка, и это задело самолюбие Верховного жреца. Никто никогда не оспаривал великих прав самодержца принимать окончательные решения по любому вопросу, но унижать первого слугу Амона-Ра, высшего божества Египта, самодержец не должен.
— Тут вы заблуждаетесь, ваше величество, — помедлив, спокойным тоном возразил Неферт. — Я хочу ещё раз повторить: я волен излагать вам советы, какие мне подсказывают боги, а вы вольны внимать им и прислушиваться...
— Я волен, вы вольны, я это уже слышал! — хмуро прервал жреца Аменхетеп. — Я знаю, что вы одобрили мой с брак касситской царевной, и мне передавали ваше недовольство моим отказом! Так вот, скажите мне: в чём здесь вы вольны и в чём волен я, а также чем Нефертити вам не угодила?!
— Она мне нравится, ваше величество, — смиренно вымолвил Верховный жрец и поклонился. — Но в целях укрепления нашей державы выгоднее было бы...
— Чем она вам нравится? — прервал его фараон.
— Я не понял ваш вопрос...
— Я спрашиваю: чем она вам нравится? — повторил свой вопрос фараон, делая ударение на третьем слове, и первый священнослужитель не нашёлся, что сразу и ответить. Точнее, он не знал. Неферт много слышал о митаннийской принцессе, слухов о романе наследника с сиротой-царевной среди придворных кружило предостаточно. Одни уверяли, что она его околдовала, опоила, приворожила; другие твердили, что мальчик, ненавидя распутство отца и встретив первую попавшуюся на глаза сверстницу, влюбился без оглядки и решил жениться; третьи клялись Осирисом и Исидой, что всё дело тут в матери самодержца, Тиу, которая хочет пристроить младшую сестру и, пользуясь своим влиянием на сына, поженить их; четвёртые с восхищением рассказывали о божественной красоте Нефертити, не влюбиться в которую невозможно; пятые слагали саги о её летящей походке, повороте головы, линиях шеи. Верховный жрец выслушивал всех с неизменно мудрой улыбкой, не веря ни одной из этих проникновенных историй. Он знал, что цари не женятся по любви, что околдовать ребёнка, находящегося под защитой богов, нельзя, а также много других умных истин, под прикрытием которых было легко жить и мудрствовать. Но как ответить на глупый вам детский вопрос: «Чем она нравится?»
— Ну вот, я же чувствую, что Нефертити вам не нравится, — не скрывая раздражения, усмехнулся фараон.
— Нет, вы не правы, я сказал... — Неферт неожиданно осёкся, сообразив, что сейчас вновь последует вопрос, на который он не смог ответить. — Я хотел лишь сказать, что приемлю ваш выбор, но ещё не имел счастья познакомиться с принцессой из Митанни, а в силу этого мне трудно дать вам нужный совет, ваше величество...
— Вот и хорошо! — обрадовался фараон, и озорная улыбка промелькнула у него на лице.
Он принимал Верховного жреца, как и подобает, в тронном зале дворца, где когда-то у задней стены, выложенной из красноватого мрамора, стояли два царских кресла с разновеликими спинками. Теперь осталось лишь одно — с высокой. Властитель по-мальчишески уселся на трон, откинулся на спинку, легко поигрывая скипетром и глядя на своего грузного первого жреца, столь церемонного и скучного, что поневоле хотелось его хоть как-то вывести из себя.