Выпив несколько чаш вина и поплакав, Озри заснул и спал не помня себя всю ночь.
Свадебный кортеж, состоящий из десятка богато украшенных колесниц, проехал по улицам Фив от храма Амона-Ра до царского дворца. Тысячи жителей, запрудивших улицы, смогли увидеть свою будущую царицу Нефертити в праздничном одеянии и восхититься её необыкновенной красотой.
Колесница фараона двигалась не спеша, новобрачные сидели на двух тронных креслах, безмолвные и смотрящие вдаль. Лишь на лице царицы светилась тихая улыбка, и молодой скульптор Джехутимесу, с непокрытой головой стоявший посреди ликующей толпы, впился восхищенным взглядом в её божественный, летящий лик и опомнился, лишь когда колесницу заслонили другие, на которых ехали родные властителя и высокие гости, цари и принцы, прибывшие из соседних стран на свадебное торжество. Из списка приглашённых был вычеркнут лишь Суппилулиума, по причине всем понятной.
Среди трёхсот именитых гостей, приглашённых на праздничный пир, который начинался через три часа во дворце правителя, был и Джехутимесу. Взглянув на молодых супругов, скульптор тотчас отправился к себе в мастерскую. Руки сами потянулись к глине, и через полчаса несравненный лик Нефертити точно сам собой ожил в гибких руках ваятеля. По традиционным канонам скульптурные изображения фараонов и цариц должны были лишь отдалённо напоминать их, дабы души живущих не перешли в глиняные и каменные слепки, а потому фигуры властителей отличались друг от друга лишь убранством и размерами верхней шапки. Смельчаков, пытавшихся запечатлеть истинный контур первых лиц государства, ждало суровое наказание, и Джехутимесу, вылепив природные черты юной царицы, уже хотел снова превратить её тонкий лик в комок мокрой глины, но рука застыла в воздухе, будто незримый бог, возникший за спиной, остановил её. Скульптор взял чёрной краски, чтобы окрасить волосы, но в последний миг передумал, настолько естественен и красив был телесный цвет глины.
И всё же ещё чего-то не доставало, какой-то малости, чтобы сам лик заиграл, запел, зажил своей отдельной жизнью. Джехутимесу провёл рукой по жёстким чёрным кудрям, пытаясь понять, чего не хватает. В лице было всё соразмерно, точно и выверено самой природой, значит, трогать его не надо. Несколько мгновений ваятель стоял перед скульптурой, потом чуть удлинил шею, придав самой голове стремительное движение вперёд, как бы сделав её летящей в пространстве, и она вдруг ожила, заговорила с создателем.
— Да, теперь всё, — помолчав, сказал он.
Он так же быстро вылепил лик фараона, более тяжеловесный, нежели у царицы, но подчеркнул изящество линий лица: полных, красиво очерченных губ, длинного носа с завитками ноздрей, больших раковин век с лёгким разлётом бровей, надел на фараона высокую царскую шапку. Потом поставил обе головы рядом и поразился тому, как они роднятся друг с другом, как летящая хрупкая красота Нефертити выламывается из тяжеловесных линий Аменхетепа.
Джехутимесу провёл рукой по голове, словно приглаживая непокорные кудри и как бы выражая этим удовлетворение от сделанной работы, обратив внимание на то, что ладонь стала чёрной от краски. Он сам не заметил, как выкрасил свои волосы. Надо идти мыться, надеть белую тунику и отправляться на свадебный пир.
Отец скульптора был одним из творцов знаменитых восемнадцатиметровых статуй Аменхетепа Третьего, Джехутимесу тогда тоже помогал отцу, потому их и пригласили. Скульпторов в Египте ценили. После того, как они с отцом возвели этих колоссов, старый фараон приказал построить мастерскую и для Джехутимесу, дабы тот продолжал дело отца.
Омывшись в бассейне и переодевшись, ваятель вернулся в мастерскую, чтобы ещё раз взглянуть на головы новобрачных. Глина уже подсохла, чуть побелела, и лица стали ещё естественнее. Скульптор нанёс тонкий слой золотистой краски на лик фараона, лицо же Нефертити не тронул. Ему не хотелось разрушать эту лёгкость, которая теперь прочитывалась и через цвет. Сердце его возликовало от свершённой работы, и на мгновение мелькнула дерзкая мысль: принести новобрачным их лики, но Джехутимесу тотчас её отверг. Они могут не понять, не говоря уже о жрецах, которые в явной схожести лиц усмотрят сразу крамолу и желание погубить властителя и его супругу. Отец уже приготовил украшения для фараона и царицы, а эти лики следует спрятать.
Он услышал шаги, набросил на вылепленные головы кусок ткани и обернулся. На пороге стояла Агиликия, дочь простого водоноса. Её красота когда-то так же приворожила скульптора, и тогда он впервые сделал несколько естественных портретов девушки и показал их отцу. Тот долго молчал, потом согласно кивнул.