— Ну а ты? — спросил Иван.
— А я че? — Маришка тут на меня оборачиваться часто стала. — Я ей говорю, ты дура, что ли, чего я тебе кланяться буду? Ну она ушла. А потом долго никого не было. Пока мне есть и пить не захотелось. А потом этот появился. Бюрер, который меня сюда привез.
— Бюрер это из БНБ, что ли? — уточнил Иван.
— Ага, из БНБ, — кивает Маришка, — плащ у него такой длинный, черный и фуражка! — показывает, — черная такая. И глаза — разные.
Ну тут Иван к ней наклонился, каждое слово ловит. Я уже понял, что видел он этого Шварца где-то, да счеты, видать, с ним имеет какие-то свои. А Маришка продолжает рассказывать, слышу я: еще немного и расплачется.
— И давай он ко мне приставать: дам, говорит, воды и еды, только поклонись и скажи, что я твой бог.
А я слышу вдруг так отчетливо, что Иван зубами заскрипел. Даже Маришка замолчала, испугалась. А он спрашивает:
— Ну и?..
А она вдруг голову опустила и говорит тихо так, а сама чуть не плачет:
— Пить мне, ребята, очень хотелось и не верила я, что поможет мне кто-нибудь…
Тут Иван на ноги вскочил да по шару этому заходил, словно у него зубы вдруг заболели.
— Что ж ты, — говорит, — Марина, наделала?
А Маришка сидит, смотрит то на меня, то на Ивана виновато так и говорит:
— И что же теперь делать?..
А Иван вдруг успокоился, сел обратно на коврик.
— Главное, не паниковать и не унывать. Креститься тебе надо как можно скорее.
— Как это? — Маришка спрашивает.
— Да как? От Шварца этого надо отречься, в крещальную купель окунуться, и святая вода все твои грехи прежние смоет. А дальше по Богу жизнь свою строить надо. Поняла?
Она вроде бы кивнула сначала, а потом говорит:
— А если я в Бога не верю?
А Иван даже не нашелся, что сразу ответить. Молчал, молчал, а потом и отвечает:
— Да куда ты денешься? Поверишь. Тут остались только те, кто поверить в него способен. Другие сгинули, — а потом снова встал, штаны отряхнул и ко мне направился.
— Иди, — говорит, — Санек, отдохни.
Я хотел было ответить, что и не устал вроде, а потом смотрю, Маришка клубочком на коврике свернулась и вроде как плакать навострилась. Ну я и пошел к ней. Рядом лег, обнял. Молчу. А что тут скажешь? Вырваться бы отсюда, а там, может, и в самом деле, все хорошо будет? Нам хотя бы до церковки той в Дубне добраться. Там безопасно. А Маришка хлюпала носом, хлюпала, а потом ко мне повернулась, в грудь мне мокрым лицом уткнулась да и говорит:
— Я же не знала, Шурыч, что нельзя так делать! Они же мне сказали, что тебя при попытке к бегству пристрелили! Я думала, что нету больше никого на свете, кто бы мог за меня заступиться! Понимаешь?
А я обнял ее просто да по голове гладил. А она все плакала. Наверное, думала о чем-то. Я не знаю, сколько мы так лежали с ней, а потом она, кажется, задремала. Я ее спальником укрыл, взял свой коврик и к Ивану подсел.
— Вы с одного интерната, да? — шепотом он спрашивает.
Я только кивнул в ответ.
— А почему она такая… сломленная? — снова спрашивает. — Такая маленькая, а уже такая… ну не знаю даже, как сказать? Мрачная?
— Ну знаешь, вот если бы от тебя родители отказались, да не тогда когда ты маленький был, а уже когда ты взрослый и все понимаешь, то я бы на тебя тогда посмотрел, — отвечаю я шепотом. — Это она еще ничего! Ты ее раньше не встречал. Она же, как гот, раскрашенная ходила. Я ее еле-еле рассмотрел подо всем этим.
— Ясно, — Иван отвечает, а потом вздохнул и говорит:
— А у нас в школе таких неформалами называли, а у вас как?
— У нас фриками, — отвечаю, — но редко. Девчонок — хиппушками. А обычно просто: «Эй, овца, иди сюда!»
— М-да… Милые детки… Хотя… Какие вы детки, украли у вас детство, — хотел он еще что-то добавить, но тут по земле еле заметная дрожь прошла. Почти такая же, какую мы там, внизу, в пещере, почуяли, только слабее.
Ну мы переглянулись, а потом Иван на Маришку посмотрел, а она спит как ни в чем не бывало. А он встал, к рюкзаку своему отошел, а потом смотрю, он опять «Сайгу» за спину закинул, винтовку свою взял, гранаты по карманам разгрузки рассовывает, а на каждой гранате хитрая маркировочка такая. А последнюю оставшуюся он в подствольник зарядил. Увидел взгляд мой вопросительный и говорит тихо, так, что я еле расслышал: