Почему жмот и почему несчастный — не знаю. Уж орал я, как оралось. А потом он вдруг споткнулся, захрипел страшно и рядом упал. Я смотрю, а у него из шеи нож торчит! И при лунном свете рукоятку металлическую видно. Я аж задохнулся, на коленки встал, руками себе помогаю, чтобы на ноги подняться да и рвануть куда подальше отсюда. И трясет меня всего, как собачонку какую на морозе. И от страха и от адреналина. А потом я в кусты бросился, туда, где темнота поглубже, все думал, что уйду. А бежать-то почти не могу, ноги подкашиваются. Споткнулся, упал да и покатился куда-то в ложбину. Лежу, думаю, может, не заметят? А кто не заметит, об этом не думаю. В землю вжался, а стрельба-то утихла почти. И тут слышу: шаги рядом совсем. И лучом фонаря по земле шарят. Я хотел было в сторону уползти, за кусты, а там, за кустами, тоже уже кто-то с фонарем ходит. Меня ищут. Куда деваться? Ну пока я так размышлял, шаги у меня за спиной раздались, совсем близко, и кто то говорит:
— Гляди, да это он!
Ну я и рванул с низкого старта. Да куда там! Схватил меня кто-то поперек пояса, а второй кричит:
— Держи его, держи! Уйдет!
А потом к нам кто-то еще подбежал, и мне к лицу тряпку какую-то прижали. Я вдохнул, ничем не пахнет, а голова закружилась. Потом чувствую: волокут меня куда-то за руки за ноги, а потом все: темно вокруг стало.
В следующий раз я очнулся вообще непонятно где. Лежу на спине. Справа и слева люди идут, и меня, видать, на каталке по какому-то коридору везут. Свод кирпичный иногда видно, а так вообще-то темно, только лучи фонарей мелькают. Да быстро так везут, бегом буквально, а потом один и говорит:
— Переверните его на живот да смотрите, чтобы не задохнулся, он живой нужен. У кого скальпель?
Ну все думаю, конец мне пришел, это торговцы органами, я про таких много жуткого слышал. Только почему именно я, и зачем им нужно было с патрулем связываться? Но ответов на эти вопросы, сами понимаете, у меня не было, а потом меня на живот перевернули, куртку с балахоном задрали, снова к лицу тряпку прижали, и я больше ничего не помню. Все.
И снова я этого черного увидел. Мерещится мне, будто я стою у кирпичной стены, и бежать мне некуда, и темно совсем, и только где-то высоко-высоко лампочка электрическая светит. Светит и почему-то раскачивается, и круг света вокруг меня то сужается, то снова расширяется. А вне этого круга — темнота, хоть глаз выколи, и как будто знаю я, что черный прямо передо мной стоит. Совсем рядом, особенно, когда край освещенного круга ко мне приближается. Стоит и смотрит на меня так пристально, мне аж холодно становится. И страшно. И я все думаю: вот сейчас лампочка, не дай Бог, погаснет, и тогда я с ним, с этим черным, один на один в темноте останусь… А лампочка не гаснет, только все раскачивается и раскачивается, а у меня от страха в животе все словно скручивается… А потом лампочка все-таки погасла, и я от ужаса очнулся.
Оказалось, лежу я в какой-то комнате. Комната сырая, потолки — низкие. На потолке — светильник такой слабенький, плоский. Три стены — бетон, а третья — кирпичная, с дверью. Подо мной матрас. Но все это я рассмотрел уже потом, а первое, что я увидел, когда глаза открыл — это зубы. Длинные такие, и зубов этих много-много, как у акулы. И нос — черный. А потом тварь эта вдруг язык высунула и облизнулась. И тогда я понял, что это собака, и даже понял, что знаю, как эту тварь зовут. Анжелина. Бультерьер Лохматого. Вон, даже неоново-розовый хохолок на макушке торчит. Глазки у нее красные, маленькие, злобные. Стоит она так надо мной, слюни роняет, шерсть на подбородке топорщится. У Анжелины на подбородке клок шерсти такой приметный, словно бородка мушкетерская, даром что сука. Ну я голову чуток приподнял, а она опять зубы оскалила и глухо так ворчит, мол, только попробуй, двинься с места, я тебе сразу нос откушу. А потом дверь железная загремела, открылась, и в комнату двое вошли. Один фонарь держит, а второй тростью по полу стучит. И сразу стало ясно, что этот, с тростью, тут главный. На нем длинный такой плащ был, и капюшон на голову наброшен. А второй и дверь перед ним придержал, и стул ему пододвинул. А этот, в плаще, на стул сел, капюшон снял, и я понял, что это сам Лохматый. Свету в комнате, конечно, мало было, но Лохматого не узнать трудно — черный он. Дреды в разные стороны торчат, борода длинная в косички заплетена и на руках перстней — буквально на каждом пальце. Анжелина аж завизжала от радости, у него под ногами вертится. А она здоровая ведь, как поросенок. Я думал, он меня сейчас этой своей тростью оприходует, чтобы я не лез, куда не следует. А он стул ко мне пододвинул, наклонился надо мной, на трость оперся и участливо так спрашивает: