— А Рамирес? — спрашиваю. — Он же мне сказал, что это ваш чемодан!
— А Рамирес уже сто лет стучит, — отвечает мне Лохматый. — Не стучал бы, давно бы загребли. Все, кто на улице стоят, все стучат, куда надо. А иначе как бы бюреры такой порядок навели? У них все под контролем, братишка!
— А кто же тогда Шнурка убил? — продолжаю я спрашивать, хотя ответ уже очевиден.
— Да кто тебя на меня натравить хотел, тот и убил, — отвечает мне Лохматый. — Сам подумай, были такие?
А мне чего думать? Я и так знаю, что это этот, с разными глазами. Шварц из БНБ. Я взгляд отвел и головой киваю, мол, ясно.
— Ну вот, — говорит Лохматый. — Вот мы все и выяснили. А ты, Шурыч, умный парень. Только в следующий раз сначала все анализируй и только потом на людей кидайся. Хорошо?
Ну я в ответ кивнул, а голову не поднимаю. Стыдно мне. Стыдно так, что и сказать в ответ нечего. Да он вроде бы и сам это понял. А тут еще псина его эта вонючая подошла ко мне и давай в лицо лизать. Тьфу, да и только!
Ну они и засмеялись. Говорят, мол, Анжелина наконец-то влюбилась. До этого она, оказывается, только к Лохматому нежные чувства испытывала, а тут непонятно с чего расчувствовалась. Я ее слюни с лица рукавом вытер, а Лохматый мне руку протягивает.
— Пойдем, — говорит, — Шурыч, я тебя кое-с кем познакомлю. Заждался он уже тебя.
И тут я испугался. Я вообще не знаю, где нахожусь, украли меня самым натуральным образом, ткнули в нос какую-то тряпку, и вот я здесь! А теперь еще меня, видите ли, кто-то ждет. А Лохматый говорит:
— Ну не дрейфь! Пойдем!
А у меня че, выбор есть?
Я его руку взял, на ноги встал, а ноги меня совсем не держат. Шатаюсь. Ну Лохматый это как увидел, так и говорит:
— Костя, ну-ка приведи пацана в порядок, а то он сейчас упадет.
Ну Костя этот вышел вперед, мордоворот каких мало, толстый такой, но веселый, все улыбается, усадил меня на стул, на котором Лохматый раньше сидел. В глаза мне фонариком посветил, молоточком по рукам и ногам постучал, велел язык высунуть, а потом и говорит:
— Да вроде бы все в порядке! Перенервничал просто. Ну, может, еще дибром не выветрился, хотя времени уже порядком прошло, — это он об этой гадости сказал, которой мне надышаться дали. А Костя мне и говорит:
— Извини, братишка, что пришлось подышать этим, объяснять, что мы свои, времени не было.
А я все сижу и думаю, какие они мне, на фиг, свои? У меня своих вообще в этом мире не осталось. Даже Серега и тот меня стороной обходит.
И тут Лохматый говорит:
— Ладно, пусть отдохнет парень, чего его туда-сюда таскать, пусть Василий сам сюда идет. А вы давайте по местам, че глазеть-то зря, не цирк.
Они все к двери потянулись, а я на матрас обратно опустился, и меня трясти стало понемножку. Как от холода. Тут, конечно, прохладно, но не настолько же! И сделать я с этим ничего не могу. Натурально Костя этот сказал: нервы. И главное, понять не могу, что со мной и от чего это. Кто-то из мужиков этих увидел, что меня трясет, и куртку свою теплую мне отдал. Я ее надел, но меня все равно морозит. А потом слышу: кто-то к двери подошел. Голову поднимаю, а тут он заходит. А я как лицо его увидел, так и понял, кто это. Хочу я встать, а ноги не идут. А он на меня смотрит, и глаза у него такие… Словно он все-все про меня знает, и за все прощения просит. А я хочу что-нибудь сказать, но у меня почему-то только всхлипы и вырываются, как у девчонки, а потом я все-таки встал, только уже не видел ничего перед собой, потому все расплылось перед глазами, но тут он меня подхватил, а я его обнял, словно маленький, и все равно ничего сказать не могу, горло мне как тисками сжало.
А он по голове меня гладит, как будто мне не шестнадцать, а снова шесть, и говорит:
— Ну ничего Шурка, ничего, я с тобой, теперь все будет нормально, слышишь? Теперь все будет хорошо…
Только сейчас я понял, что тогда Длинный чувствовал, потому что теперь это и со мной случилось. Отец вернулся.
Глава третья. Конец света
…Я не знаю, как мог я его забыть. Забыть и не помнить все эти годы. Человеческая память и в самом деле очень странная штука. Иногда я думаю, что так было нужно, чтобы я в интернате выжить сумел и в централ не попал или там, в тюрьму. Короче, мой отец был конви. Нет, так все-таки неправильно. Он был православным христианином и стал отверженным, когда пятнадцать лет назад новые власти церковь реформировали. Все отрекались от старой, ортодоксальной веры, а он — нет. Не отрекся. Их с мамой арестовали десять лет назад, а меня у них отобрали и в интернат отправили. Я должен был вырасти в новой вере. В вере поклонения еврашкам. Не получилось. Отец сбежал с поселения через три года. Вернулся сюда, в катакомбы Москвы, и все время меня разыскивал через знакомых. Но ему сказали, что меня увезли куда-то на Урал, а куда — никто не знает. А потом вдруг меня тут нашли, а я в этот момент уже под колпаком у бюреров был. А мама, оказывается, умерла много лет назад во время эпидемии кровавой чумы.…