Не знаю, сколько я эту кучу растаскивал, но откопал я только руки отца, голову и плечи. А ниже плеч его бетонной балкой придавило. Она на него сверху упала. Там их много упало, уложены, видать, были на кирпичные стены, да вот я как-то между ними оказался, а его убило. Я пульс пощупал, а шея у него уже холодная, и ничего не слышно. А вокруг никого, понимаете, никого! Хоть закричись. У нас в интернате пацаны почему-то все говорили, что мертвых боятся. А я не боялся. Это же мой папка был, понимаете вы или нет? Я же нашел его только что вот, вчера! Он же гладил меня руками вот этими и к груди, как маленького, прижимал, как же я мог его бояться? В общем, долго я так возле него сидел, не помню, сколько. Ни о чем не думал, только щекам от слез горячо было.
А потом чувствую: мне кто-то руку на плечо положил, я даже вздрогнул, потому что не слышал я, чтобы ко мне подходили. Я голову поднял, а надо мной старик стоит, в руке фонарь держит. Борода у него белая, длинная, одежда тоже длинная, вся черная, а на груди большой серебряный крест.
— Вставай, — говорит, — сынок. Будем твоего папку хоронить.
Ну встал я, к стене отошел, а старик, наоборот, рядом с отцом встал и молитву какую-то читать начал. Он читает, а я не слышу ничего. Стараюсь прислушиваться, а не могу: слова мимо ушей скользят. А он все говорит и говорит.
Наконец слышу:
— Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, и во веки веков аминь…
А потом он ко мне повернулся и говорит:
— Давай, Шурыч, камни таскать… Мы даже вместе балку не поднимем. Потом похороним, как следует. А если не удастся сюда вернуться, надеюсь, Господь нас простит. На войне, как на войне. Василий был прекрасным человеком и хорошим воином. И мне жизнь не раз спасал, и Абакуму. Упокой, Господи, его душу…
А на меня вдруг такое навалилось! Словно мне кто-то грудь сжимает и воздуху глотнуть не дает. Я уж потом понял, что это и называется — горе…
Камни я таскал на автомате. Ничего не помню. Старик тоже помогал, только он уже совсем старый был, и толку от него было немного. Он то и дело задыхался, на другую упавшую балку присаживался и молитвы читал. А кругом так темно было, тихо и только его голос по коридору в одну сторону разносится. А в другой стороне ведь засыпано все было. А еще я про Абакума думал. Вдруг он все-таки живой остался? Хотя ясно же было: от такого взрыва никто не выжил. Только я и то — не сам. Это все этот препарат, будь он проклят. Очень я тогда жалел, что выжил. Мне так хотелось снова с отцом оказаться, что просто мочи нет…
А потом я следом за стариком пошел. Иду, иду, и тут до меня доходит, что я же ему своего имени-то не называл! Быть может, эти, семейные, которые раньше всех ушли, ему встретились? Я хотел его спросить об этом, а он ко мне на ходу поворачивается и говорит:
— Нет, Шурыч, не встречал я их. А про тебя я и так все знаю.
И тут до меня доходить стало, что это он и есть тот самый отец Евлампий! Почувствовал, видно, что мне не в дугу в этом подземелье и на помощь пришел! А он снова говорить начал:
— Ты, — говорит, — только, Саша, на остальных не обижайся. Есть среди нас воины, а есть и простые люди. А то, что ушли они отсюда и на помощь Абакуму не остались, так на это свои причины есть. Детишки. Вдруг заберут у них детишек, как тебя у твоего папки забрали? А они боятся этого пуще смерти. У них вся жизнь в детях. Да и как повоюешь, если у тебя ртов мал-мала меньше? Вот то-то и оно! Так что ты зла не держи.
— А я не держу, — отвечаю, — я ж сам видел, там маленькие.
— Ну молодец, — говорит.
Тут мы до конца тоннеля дошли, и надо вверх по металлической лестнице лезть. Он снова в углу на какой-то старый ящик присел, отдышаться. А под ногами у нас решетка, куда дождевая вода стекает. А отец Евлампий и говорит: