— Открывай, Шурыч.
Ну я тогда к двери повернулся и ключ поворачиваю. А он хоть и большой, а поворачивается легко, только скрежет раздается. А потом эта дверца сразу сама приоткрылась. Я вижу: там внутри светло. И кажется мне, — сделаю еще два шага, и все, не достанет меня прожектор.
А тут черный этот сверху командует:
— Эй, Бергман, сними мальчишку!
А я вместо того, чтобы со всех ног внутрь кинуться, обернулся вдруг назад и стою, как истукан. И видно меня оттуда, сверху, как жука на холодильнике. Хлопнул ладошкой и все — нету. Короче, смерти я искал тогда. Но только мое время еще не пришло. Слышу, вроде бы кто-то затвором в темноте лязгает. Лязгать-то лязгает, да только почему-то не стреляет. Заело там у него что-то. Он сквозь зубы ругается, да так скверно ругается, мочи нет. Тут отец Евлампий и говорит:
— Постыдился бы. Нас не стыдно, Бога побойся.
А Бергман вдруг как заорет, автомат этот свой в темноте дергает, затвор, наконец, передернул, и как над нашими головами очередь пустит! В нас только осколки камня полетели. А отец Евлампий стоит и не шевелится и в темноту очками этими темными смотрит. А этот Бергман снова давай ругаться, у него опять там переклинило что-то.
А Шварц этот орет так противно:
— Вы, твари, щенка убить не можете! Чего стоите, пристрелите пацана!
И тут слышу я, в темноте один за одним затворы защелкали. У меня во рту сразу пересохло и под ложечкой горячо стало. Не от страха, нет, от волнения. И тут отец Евлампий спокойно так говорит:
— Спускайся вниз, дух тьмы. Или ты боишься старика и мальчишку? Спускайся, ибо время твое подходит к концу, потому что грядет Царствие Небесное.
И сказал он это вроде бы негромко так, а голос его вдруг от стен отразился и по коридорам гулять пошел. А ведь только что эха не было. А тут появилось. Ну а потом вдруг прожектор этот, который на нас светил, взорвался. Они там, в темноте своей, по-моему, даже подпрыгнули от неожиданности, хорошо, на курок никто не нажал. Темно стало. Я очки на лоб поднял, а в свете фонаря, который отец Евлампий на середину поставил, видно более-менее. И тут я увидел, что справа и слева от нас бюреры стоят с автоматами наизготовку, а напротив, прямо на стене Шварц этот черный висит. А как висит, непонятно. Одет он в такой длинный кожаный плащ, а за спиной у него крылья, черные такие, кожистые. Его же подчиненные как это увидели, так в стороны от него и шарахнулись, и сержант этот Бергман вроде бы даже автомат вскинул. А Шварц на пол бесшумно опустился. Улыбается так мерзко. А по морде видно, что разозлился он до предела.
А отец Евлампий меня тихонько назад толкает, мол, иди-ка ты, Шурыч, отсюда. Я и попятился. А как не попятишься, когда у бюрера этого череп кожей обтянуло, и кости буграми сквозь эту кожу выпирают! Знаете, в подземельях вообще пахнет мерзко: канализация, ливневка, мусору всякого тут до фига бывает, но тут явственно так пропастиной пахну́ло. Меня аж замутило. А тут я спиной в дверь ударился и через порог перелетел, едва на ногах удержался, а Шварц этот вдруг как зашипит, а я стою уже за порогом и видно мне только, что крылья его в разные стороны взметнулись, и тень на стене вдруг расти начала. Тут бюреры, видать, опомнились, Бергман этот как заорет:
— Огонь! Огонь!
И сам автомат опять вскинул, я думал, у него опять что-нибудь заклинит, а он на курок нажал и очередь в Шварца всадил. Стоял он рядом, и получилось, что почти в упор выстрелил. А Шварц вдруг взревел да как ударит Бергмана когтистой лапой! Я только видел, как кровь на стену брызнула, и еще дальше попятился. А сержант этот бездыханный сразу упал. Ну тут уже бюреры отовсюду палить начали, но толку от этого никакого. Шварц от каждого выстрела только больше становился. А потом он вдруг как заревет, как динозавр какой, чесслово! У меня от этого рева ноги подогнулись. Слышу: бюреры кто куда по коридорам метнулись, только топот стоит. Секунда, и все, нету больше никого. А отец Евлампий как стоял перед дверью, так и стоит, не шелохнется, только на тварь эту смотрит. А тварь эта над ним нависла, и воняет от нее, как будто месяц назад умерла! А потом отец Евлампий вдруг часы откуда-то вытащил. А часы такие старинные, круглые, с крышкой. Ну он крышку открыл, на часы посмотрел буднично так, твари этой показывает и говорит:
— Ну все, бес, вышло твое время!
Тварь наклонилась, чтобы его пастью свой зубастой схватить, а я чувствую вдруг: пол под ногами качнулся. А сверху песок сыпется.
Тварь замерла, голову подняла, словно прислушивается. А потом там, в коридоре, кто-то страшно так сказал: