— Аминь!
Я сначала подумал, что это отец Евлампий так пробасил, а потом понял: не он это. Голос такой жуткий и, одновременно, торжественный. А потом я слышу, эхо пошло по коридорам гулять, но только не затихает, а почему-то, наоборот, усиливается.
— Аминь… аминь… аминь!..
А потом мне плохо стало, перед глазами все плывет, но все равно вижу, как тварь эта вдруг затряслась, словно от боли, взвыла с тоской, крылья расправила и вверх взмыла. Миг — и нету ее больше. А звук-то не исчезает, он все громче делается! И кажется мне уже, что это не снаружи поют, а прямо у меня в голове, словно тысячи и тысячи людей одновременно на молитву встали и молятся, да так молятся, что вой стоит! У меня даже волосы на голове зашевелились от ужаса. А потом у меня в мозгу словно взорвалось что-то, и опять, в который уже раз — темнота.
…Не знаю, сколько я был в отключке, кажется, на этот раз очень долго. Очнулся, лежу на полу в большой комнате, кругом свечи догорают на высоких таких подставках, а за свечами портреты старинные висят. А рядом отец Евлампий сидит, и голова моя у него на коленях лежит. А он глаза закрыл, только губы шевелятся. Молится. Почувствовал, что я шевелюсь, глаза открыл и смотрит на меня сверху жалостливо так. А я в первые моменты вообще ничего вспомнить не мог. Ни где я, ни что со мной. Одно только знал, что вот этот старик мне ничего плохого не сделает. А потом я все вспомнил. И как отца похоронил, и как тварь эта над отцом Евлампием нависала, и как она этого сержанта Бергмана убила. И тут я как зареву! В голос. Как маленький. Реву и остановиться не могу, хоть что ты со мной делай! Ну тут отец Евлампий давай меня святой водой отпаивать, я, конечно, только потом узнал, что вода святая, я-то ее пил, как обычную. Отче молился в это время. А я пью, зубы о край металлической кружки стучат, дробь отбивают. Он меня по голове рукой гладит, а рука у него такая тяжелая, пальцы негнущиеся, и говорит:
— Ну поплачь, раб Божий Александр, поплачь. Только не бойся больше ничего, никто сюда не вернется. Нет их больше никого. Совсем нет. Кончено.
А я и так почему-то не боюсь никого. Что мне эти бюреры несчастные, после всего, что случилось?
В общем, не скоро я успокоился, а потом мы с отцом Евлампием на ноги кое-как поднялись, и он меня в какую-то комнату отвел, там темно было, он фонарь на тумбочку поставил, я на койку лег, он меня одеялом накрыл, и посидел еще немного рядом, пока я не усну. Я даже не знаю, почему я уснул, может быть, святая вода так подействовала, а может быть, я просто устал от всего, что произошло. Я ведь тогда даже не знал, какое время дня сейчас и который час. В общем, заснул я, и тут мне сон приснился.
Приснилось мне, как будто я снова в интернате, и все как обычно. Только знаю, что там внизу, в подвале, в углу отец мой похоронен. И вроде бы он даже не мертвый. Ну и я пошел туда, в подвал, посмотреть, а вдруг мы его живого там похоронили? В общем, стал я землю копать в подвале, хотя сроду там никакой земли не было. Пол там на самом деле каменный. Ну так вот, стал я копать и от ужаса проснулся. Гляжу: рядом, на тумбочке свеча оплывшая стоит. Дверь приоткрыта, и доносится до меня, как отец Евлампий там, в большой этой комнате, где свечи, молится. И слышу я его голос:
— Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего Василия, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Сам Един еси Бессмертный, сотворивый и создавый человека, земные убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, яко же повелел еси, Создавый мя и рекой ми: яко земля еси, и в землю отыдеши, а може вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа…
Красиво так молитва звучит, я даже заслушался. Хоть незнакомых слов много, а все-таки ясно, о чем речь: «сотворивый» — тот, кто создал, «от земли создахомся» — тоже понятно, что из праха нас сделали, «в землю туюжде» — в ту же землю, значит. Ну послушал я, послушал, встал да и пошел на голос. Сначала в коридорчик темный вышел, а потом уже на свет пришел. А отец Евлампий посреди комнаты этой, которая со свечами, на коленях стоит. Он меня увидел и говорит:
— Иди сюда, Александр, становись рядом, помолимся за твоего папку. Ты креститься-то умеешь?
Я говорю:
— Нет.
— А молитву знаешь хоть одну?
Я отвечаю:
— Знаю. «Господи, помилуй!»
А меня отец этому накануне научил. А он по голове опять меня погладил и говорит:
— Да… Времена-то какие пошли… Ну давай тогда учиться.
И все мне показал. И как крест на себя кладут, рассказал, почему креститься надо тремя пальцами и показал все. А потом говорит: