— Ты стой тут и слушай, и крестись, когда я крещусь, будем молиться за отца твоего, чтобы Господь помог ему в мытарствах. Знаешь, что такое мытарства? Это когда душа к Богу отходит, а ее бесы хотят в ад утащить, а ангелы ее защищают, и наша молитва может душе помочь. Я тебе потом ее на листочке дам, будешь сорок дней читать, чтобы бате твоему легче стало.
Я и спрашиваю его:
— А как же тогда тоннель? Все же говорят: как умер, так сразу тоннель, а потом свет и умершие родственники тебя там встречают?
А он на меня так хитро посмотрел и отвечает:
— Это, друг мой, самый большой обман за последние сто лет. Кого-то, может, и встречают, и провожают, но, к несчастью, большинство все-таки в ад утаскивают. А оттуда, поверь мне, на землю мало кто возвращается. Да и будут ли люди об этом аде рассказывать? Это ж означает прилюдно в грехах своих великих признаться. Будут они это делать? Нет, не будут. А про тоннель ты не верь, это все сказочки. Чтоб нас усыпить, и чтобы не думали мы об ответе за все грехи наши. Вставай сюда.
Я рядом встал и начал делать все, что он мне говорил, а зачем делать, — я не спрашивал. Знаете, бывают такие моменты в жизни, когда ты другому человек веришь, хоть до этого и не верил никому. Нельзя было отцу Евлампию не поверить, я это понял тогда. Никто ведь мне на помощь в тоннеле не пришел, а он пришел и помог мне, понятно вам?
Долго ли длилась молитва, я не знаю, но под конец слышу я какие-то странные звуки. Как будто кто-то в дверь скребется. А отче Евлампий молиться закончил и мне говорит:
— Ты иди, дверь открой, только ее сюда не пускай. Собакам в храм нельзя, там дальше по коридору лаз есть, прямо на кухню ведет. Ты ее туда проведи.
Ну я с колен встал да к двери пошел, а понять не могу, о ком это он говорит. Открыл я дверь, а там Анжелина! Стоит, смотрит на меня преданно и хвостом своим тощим виновато вертит. Ну я как на нее посмотрел, так и понял, что либо Абакума больше нет, либо его бюреры взяли. Я ж в тот момент еще не знал, что на поверхности вообще никого больше не осталось. Она норовила, конечно, внутрь залезть, но я ее за ошейник ухватил и от двери оттащил.
— Стой, — говорю, — тварь ты такая, пойдем, там другой ход есть.
И пошел налево, а почему налево — не знаю. И вижу метров через шесть у земли лаз узкий, я Анжелину туда затолкал, говорю ей:
— Ползи, балда, если жить хочешь!
А она хвостом мне по рукам бьет и послушно так внутрь поползла. Я даже удивился. Надо же, собака, а все понимает! А потом я в храм вернулся, и отец Евлампий меня на кухню провел — темное такое помещеньице, там два стола деревянных стоят да плита, которая дровами да углем топится. А Анжелина уже там нас ждет, хвостом крысиным виляет, радостная такая и по всему видать — голодная. Ну отец Евлампий на плите котел взял, чего-то ей в миску наложил, а сам стал плиту растапливать, чтобы еду разогреть. Не знаю уж там, к кому эта Анжелина ластилась и кого она к себе не подпускала, но пред отцом Евлампием, который миску с едой в руках держал, она разве что танец живота не станцевала! Вся слюной изошлась. Как только он миску на пол поставил, сразу к ней кинулась и есть стала так жадно, аж хвост трясется. Съела все, а потом руки ему облизала и стала искать, куда бы ей поспать пристроится. Тогда отец Евлампий мне дерюжку дал.
— Сделай, — говорит, — ей место и скомандуй, она потом тебя слушаться начнет.
Ну я так и сделал. Положил дерюжку в угол и говорю ей:
— Место!
А она понятливая оказалась. Подошла ко мне, лизнула в коленку признательно так, а потом на дерюжке этой клубочком свернулась, только хохолок розовый торчит. А потом она захрапела! Натурально. Как биндюжник здоровый. Отец Евлампий только плечами пожал. Ну, что с нее взять — модифицированная же скотинка, какой с нее спрос?
А отче Евлампий печку раскочегарил. Ну я ему помогал, конечно, немного, но я же печки топить не умею, он мне больше показывал, что да как, а я смотрел, и через полчасика в кастрюльке запыхтело. Отче кастрюльку с печки снял, на стол поставил на досточку, две чашки металлические на стол кинул да большой ложкой какую-то кашу по чашкам этим разложил. Я хлеб зачерствевший нарезал. А потом кашу попробовал — нет, незнакомая каша. А отче и говорит:
— Это, брат, перловка, самая армейская еда. Мы с тобой теперь, так сказать, на передовой, солдаты Господа. Давай помолимся, а потом ешь без сомнений.
Ну он молиться стал, а я слушал. Молитва оказалась краткой, но сразу мне в душу запала. Ничего такого в ней нет. Все так буднично и потому хорошо.
— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да будет воля твоя на земле, яко на небесех. Хлеб наш насущный дашь нам днесь и остави нам долги наши, яко и мы оставляем должником нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь.