Я и спрашиваю:
— А что такое «аминь»?
— Это означает: «Да будет так», — мне отец Евлампий отвечает и на чашку кивает, — давай ешь!
Я попробовал. Съедобно. Там даже кусочки мяса попадались. Так что я отвалился от стола чуток осоловелый, прям как Анжелина. А потом отец Евлампий еще и чаю настоящего заварил.
А я снова спрашиваю:
— А кто там тогда в коридоре тоже «аминь» говорил?
А он мне в ответ:
— Вот сейчас чай допьем, отдохнем немножко да наверх поднимемся, тут напрямую недалеко. Сам и увидишь все.
А я не удержался и спрашиваю:
— Кто такой этот Шварц?
— Шварц? — отче Евлампий и не удивился, что я вопрос такой задаю. — Да он и не Шварц вовсе. Фамилия у него раньше была Хенкер. Майор Хенкер. Убили его давно, лет, наверное, шесть назад. Убить убили да похоронить забыли. И решили его воскресить в лабораториях «Авалона». Слышал о такой организации?
Ну, я киваю. Кто же про «Авалон» не слышал? Хочешь долго жить — работай в «Новом Авалоне». Самый могущественный банк в мире. Они завсегда о своих сотрудниках позаботятся и инъекции специальные сделают, и даже с того света могут вернуть, если скончался, например, у них в больнице. Они там уже по сто пятьдесят лет живут. Это работяги — полста — и все, ваших нету. А они там всякие вакцины изготавливают, чтобы подольше жить можно было.
А отче и продолжает:
— Ну вот. Ранили как-то майора Хенкера в бою. С Китаем мы тогда воевали, в последнюю компанию, и привезли в Москву, потому что отец у него был крупной военной шишкой. А майор возьми да и помри в клинике. Ну тамошние ученые-чернокнижники решили его воскресить. Тело воскресили, а душа-то там осталась. И теперь в теле нечистый дух живет. Неопытных искушает, невинных губит. Тебя вот хотел погубить. Верно?
Ну я головой кивнул:
— Верно…
Все-таки мне не по себе тогда было. Одно дело про такие страсти-мордасти по лаймеру смотреть или там в играх, а тут наяву такое увидишь и спать потом всю жизнь не будешь. И вообще столько событий, что они у меня уже в голове не помещаются.
…Наверх мы поднимались долго. Я отца Евлампия терпеливо ждал. Даже сам себе удивился. Если бы это была бы, например, лидер Ираида, я бы уже весь слюной от злости изошелся, а тут я понимал, что старый он совсем и двигаться быстрее и рад бы, да не может. Мы по тоннелям все шли, а потом, видать, в подвал какого-то здания промышленного вышли. Думаю, было это на окраине микрорайона Град Московский. А здание оказалось шестнадцатиэтажным. Конечно, в качестве наблюдательного пункта — хорошо, а вот для отца Евлампия — очень даже трудно. Я уж стал ему говорить, мол, может, вы тут подождете, а я сам наверх сбегаю, посмотрю. А он только цыкнул на меня, чтобы я вперед батьки в пекло не лез. Это я уже потом понял, что выразился он как нельзя точно. Но понял я это, только тогда когда люк на крыше в сторону отвалил, отцу Евлампию забраться помог, а потом вокруг посмотрел. Хотя и до этого признаки были. Я тоннелей никогда особо не боялся. А тут прям жутко так было. Все казалось, что темнота — живая, что есть в ней кто-то, и все время я за спиной возню какую-то слышал, все там шуршал кто-то и даже как будто хихикал. Обернешься, фонарем посветишь — никого, а потом снова за отцом Евлампием пойдешь, и снова топочет вроде кто-то за спиной. Жутковато. И главное, тихо совсем. Ни тебе подземки, ни автомобилей, вообще ничего. Ну вот, глянул я вокруг и чуть не сел на этой самой крыше. Потому что Москвы больше не было. Нет, тут за пятым транспортным кольцом все нормально было. А на самом кольце машины все стояли, кто куда въехал или перевернулся, а еще рядом заправка горела. Но по крайней мере, тут дома оставались и деревья, а там, за шоссе, вообще ничего не было. Совсем. Все дотла выжжено. Кое-где остовы зданий обугленные виднелись, да нет, не виднелись, а угадывались, потому что сумрак такой над землею повис, как будто мы в зазеркалье провалились. Я руками развел, рот раскрыл, а спросить ничего не могу. А потом все-таки выдавил:
— А остальные? А как же… остальные? Серега, Вики эта, Натали. Бюреры? — спросил, а сам понимаю, что ерунду спрашиваю, потому что очевидно же, что все закончилось.
Но отче Евлампий даже отвечать не стал, рукой махнул и на парапет бетонный присел − отдышаться.
— Нету никого больше, Александр. Нету. Кончилось все. Ни дня теперь не будет, ни ночи. Только вечный шеол — место сумрачное и странное… Назад посмотри, там кладбище. Огоньки видишь?