— Ничего, раб Божий Александр, не расстраивайся, все равно еще встретимся. Если не в этом мире, так на том свете. Никто не знает своего будущего на все сто процентов. Даже я. Понял?
А я говорю:
— Понял, — а сам носом шмыгаю. Но сдержался все-таки, шапку эту надел, холодно уже было, как будто и не лето. А потом он стропу брезентовую достал и к ошейнику Анжелины прицепил, вроде поводка. Она все у нас под ногами на кухне крутилась, проходу не давала. И отче мне этот поводок дает.
— Возьми, — говорит, — с собой скотинку, пропадет здесь, да и не люблю я собак. А тебе защитник не помешает. Я сам видел, на что она способна. Ты только корми ее вдоволь, а если еды нет, ну хоть что-нибудь давай, не обижай. Она ж теперь тоже — сирота.
А потом он меня проводил немного по тоннелям, обнял напоследок, да и пошел я дальше один. Отошел немного, обернулся, а он все стоит на одном месте да меня в спину крестит. А потом я за угол повернул и все — темнота кругом. Только фонарь налобный под ноги светит, да слышу, как камешки под ногами похрустывают, и Анжелина впереди идет, задом своим мускулистым виляет так потешно. На шорохи да возню за спиной я старался внимания не обращать. Раз до этого не тронули, значит, и сейчас не тронут, кто бы это ни был. Анжелина тоже назад не оглядывалась, но ощущение было такое, что она все видела и слышала, и шерсть у нее на затылке не раз дыбом вставала, но она тоже вроде как терпела. Вышел я в тот же самый подвал, в который недавно с отцом Евлампием выходили. Потом пришлось на второй этаж подняться, а оттуда уже вниз. Двери-то закрыты. В подъезде я в рюкзачок заглянул. А там фляжка с чаем, аптечка, банка с кашей этой перловой, сухари. Наверное, отче последним поделился. А еще книжка была про оружие, карты бумажные. В карманах ранца лежали две бутылки с зажигательной смесью. Я хоть и не видел их не разу, а сразу догадался. Пробка там прикольно так сделана: фитиль в горючке мокнет, а потом крышку отвинчиваешь и наоборот ее прикручиваешь — там вторая резьба есть. А потом только остается фитиль поджечь да бросить. Отличное оружие.
Я снова все в рюкзак сложил и в окно полез. На козырек над подъездом спрыгнул, Анжелина следом. А потом мы на землю спустились, там невысоко было, и лавочка как раз так стояла, что и Анжелине удобно было спрыгивать. Спустился я на землю и в этот момент понял, что все — теперь я сам за себя. Назад дороги нет.
Осмотрелся кругом, справа клены растут, слева выход на улицу виднеется, и тихо кругом, никого. А за углом магазинчик оказался, но я в него решил не заходить. Сухари есть, каша есть, а смысла задерживаться нет никакого. Меня Маришка ждет. Сначала я вдоль стен крался, а потом осмелел. Если животные здесь раньше и были, то сейчас они уже ушли. Я, правда, на газоне следы увидел, громадные. Каждый с полметра величиной, когти — во! — по пятнадцать сантиметров, но деваться-то мне было некуда. А у Анжелины опять шерсть дыбом на загривке встала, и хохолок этот розовый аж султаном торчал, но рычать она не стала, быть может, потому, что звери эти где-то рядом были. Я автомат взял, затвор передернул, а потом на предохранитель поставил. Тут врачей не было, да и случись чего со мной, Маришке потом никто не поможет. Так что осторожным надо было быть. А еще я Анжелину с поводка спустил, но только она никуда от меня не ушла, так у ног и осталась. Я по улице вперед пошел, а потом увидел, что улица эта прямо на шоссе выходит. Причем не просто на шоссе, а в месте развязки шоссе с пятым транспортным кольцом. И если то, что шоссе это Киевское, я на знаке прочитал, то пятое транспортное не запомнить было невозможно — единственное кольцо, которое над землей шло. А мне как раз кольцо и надо было, потому что попасть-то мне требуется на Дмитровское шоссе, а это же через всю Москву переться надо. По гари. По городу только сорок километров, да потом еще сто двадцать до Дубны и централа. А если город обойти по кольцу, то получается всего километров на десять больше, чем через центр. И удобнее — топай да топай. А если бы мне удалось найти велосипед или скутер да проехать по кольцу в объезд, вообще было бы здорово.
А кольцо все машинами разбившимися забито. Вон клинкарт стоит, снес перила ограждения, колеса в воздухе висят, но стоит прочно, вниз не упадет. Двери закрыты, а внутри нет никого. А рядом в столб освещения врезалась маленькая розовая машинка. Если б владелица была бы здесь, наверняка от нее фарш остался бы, вон как капот вокруг столба выгнуло! Я вдруг подумал о прозрачном автомобиле Вики. Я почему-то надеялся, что она дома в этот момент была… Отче Евлампий мне уже сказал, что в тот момент раннее утро было, может быть, она спала еще. И мне вдруг так захотелось, чтобы она спала и ничего не чувствовала перед тем, как умереть. Отче Евлампий сказал, что все равно все, кто в Бога не верил, в ад отправятся, но во мне все против этого протестовало, и я даже подумать об этом не мог. Он, правда, еще сказал, что о таких людях можно молиться, то есть просто просить Бога смягчить их участь, и в этот момент я решил, что буду молиться каждый раз перед сном обо всех, кого я знал. Ну, не о Ромберге, конечно, или там об Ираиде, но вот за Вики и за Серегу, и за Ваську-лысого и за Натали − буду. И за тех девчонок, что всегда в кассе у окна шушукались, их, кажется, Ира и Катя звали. А еще за маму и папу — обязательно. И за дедушку тоже.