Проснулся я более менее отдохнувшим, рот минералкой прополоскал. Кстати, тут в автобусе даже туалет был, так что можно было воспользоваться удобствами. Да и то сказать, я как-то вдруг понял, что чем меньше оставляешь за собой следов, тем меньше риск того, что кто-нибудь по этим следам до тебя доберется. Ну а потом мы дальше пошли.
В этот момент мы были на семьдесят втором километре, недалеко от Аникеевки, и очень мне хотелось сделать бросок, выйти на Дмитровское и еще дальше на север по нему умахать, там ведь еще километров сто двадцать надо было до Дубны идти. Ну шли мы и шли, а через восемь километров недалеко от пересечения с Пятницким шоссе я увидел вдалеке огонек, вроде кто-то костерок разложил и греется возле него. Только почему-то не снаружи от шоссе, там, где и дома целые, и деревья вон нормальные стоят, а внутри, к центру ближе, там, где выжжено все. Ну мне что-то тревожно так стало, но я мысли плохие от себя отогнал, я ж понимал тогда, никогда себе не прощу, если не подойду к этому костерку. А вдруг там помощь кому-то нужна? Вдруг там тоже раненый, вот как я всего несколько часов тому назад? Так что я на пересечении с шоссе свернул, вниз на Пятницкое спустился и прямо по полю к этому огоньку пошел. Ну не совсем там поле оказалось, просто выжжено было так, что от коттеджей остались одни фундаменты, да кое-где кирпичные стены оплавленные. Жульке это место не понравилось, она сразу к ногам жаться стала. Надо мне было, конечно, назад повернуть, но я почему-то не обратил на нее внимания, думал, гарь чует. А потом она от меня отстала.
Костерок был дальше, чем мне казалось с шоссе, и мне пришлось уйти довольно далеко от кольца. Пару раз я обошел какие-то большие ямы, наверное, тут пруды раньше были возле больших коттеджей, а потом я снова оранжевый огонек увидел. Он мерцал так уютно рядом с уцелевшей кирпичной стеной, и его свет притягивал меня, как мотылька. Для того чтобы увидеть, есть ли кто-то у костра, мне надо было обойти большой кусок стены, что я и проделал. Заглянул за угол и отсюда мне стало видно, что у костра никого нет, а значит, тот, кто его разжег, либо неподалеку, либо специально скрывается от меня…
Но понял я это слишком поздно. Потому что в следующий момент мне в голову сзади кто-то ствол ткнул, и хриплый голос со знакомыми интонациями гоп-стопа сказал:
— Стой, падла!.. Руки вверх!
Ну что мне оставалось делать? Только поднять руки!
— Давай, поворачивайс-ся! — крикнул голос за спиной. — Только не дергайся. А то я с-злой!
Я повернулся. Смотрю, а передо мной стоит детина, лет ему, наверное, много уже, может двадцать пять, а может, и больше. На улице холодно, а он в одной рубашке, да и та расстегнута, в лицо он мне ружье такое здоровое тычет, но морда у него при этом не свирепая, а… потерянная, что ли? Молодой, а лоб уже с залысинами. И не то чтобы он шепелявил, но «с» как-то странно произносил, чуток с присвистом. Короче, ясно было, что напуган он еще больше меня. И при этом глаза у него бегают, словно он что-то скрыть хочет или мысль его какая-то гложет. В общем, мне сразу показалось, что он странный немного. И перегаром от него прет! А он снова орет, словно сам себя подбодрить хочет:
— Оружие на с-землю!
Тут я понял, почему он так шепелявит: у него зубов впереди не хватает. Ну я Калашников отцепил, на землю положил так аккуратно, а он снова спрашивает:
— Что в рюкзаке? В рюкзаке что, спрас-шиваю?
Я плечами пожал, че я ему все перечислять буду?
— Да всякое, — говорю.
— Еда есть? — орет.
— Есть, — отвечаю.
— Давай сюда!
Тоже мне командир нашелся! Но делать мне нечего, пока что он меня на мушке держит, не я его. Ну я рюкзак с плеч снял, на землю бросил и отошел в сторону. Че я ему, раб, чтобы еще и еду оттуда доставать? Если грабит, так пусть сам хоть что-нибудь сделает! Страха у меня почему-то не было, хотя шлепнуть он меня мог, я видел, как у него руки тряслись, когда он рюкзак в сторону оттащил, над ним присел да открывать его начал. А ружье под рукой держит. Момент такой для броска подходящий, но только и он ведь на меня поглядывает, могу и не успеть. Я тогда ни о чем таком не думал, что в человека стрелять нельзя, или что я реально его убить могу, просто он явно был готов меня угробить за еду эту. Как будто сам не мог отсюда уйти, да еды раздобыть!