В общем, я был даже рад, что он исчез.
— Ты приехал умереть? — Его голос был полон злой радости. — Теперь видишь, что бог хочет, чтобы ты сдох?
Похоже, он прав, подумал я. Какой черт понес меня на эту дорогу? И все как специально — вспомнил детство, расслабился и совсем забыл об осторожности. Точно, как будто кто-то помогает Борьке. Хотя вряд ли бог, скорее черт.
Я молчал, слов не было — мне было понятно, что в этот раз он уже меня точно живым не отпустит.
— Ты не поверишь, но это судьба, я именно сегодня хотел навестить тебя. Уже все приготовил на вечер. А ты появился сам. Это точно судьба. Она привела тебя сюда.
— Да пошел ты, — не выдержал я. — Хочешь убить? Так стреляй, что смотришь?
Черт! Из меня опять полезло совсем не то, что надо было говорить. Если честно, я совсем не хотел умирать. Перед стволом, глядящим на меня, все плохие мысли отступили, и жизнь показалась совсем не такой паршивой, какой казалась всего минуту назад. Однако в такие минуты, похоже, мой язык жил своей жизнью.
— Потому что, если ты не убьешь, я тебя точно убью….
— Ты не переживай, — снова заулыбался Борька. — Сегодня умрешь. Но не быстро. И не от пули.
Я сразу представил, что он хочет со мной сделать — наверное, что-нибудь подобное, что хотел сделать Марик-молдаванин. Как ни странно, я даже обрадовался, во мне проснулась робкая надежда — если он не будет стрелять, то ему все равно надо как-то обездвижить меня. Пусть только уберет пистолет и подойдет поближе, тогда посмотрим. Только я это подумал, как грохнул выстрел. По правой ноге словно ударили кувалдой, она подломилась, и я упал.
Я схватился руками за ногу. Сантиметров на десять выше колена в джинсах появилась дыра. Кровь толчками вырывалась из нее, быстро пропитывая брючину. Резкая боль отступила и превратилась в тупую ноющую. Нога стала тяжелой, словно налилась свинцом.
Вот теперь действительно все, обреченно подумал я. Теперь он может делать со мной все, что хочет, я с ним не справлюсь. Рана здорово кровила, все штаны и даже трусы стали мокрыми. Если так пойдет, через несколько минут я отключусь. Это было бы самое лучшее — помереть от потери крови. Хрен тогда братику, а не удовольствие от моих мучений.
Однако Борька, похоже, тоже понял это. Он подошел ко мне, присел и посмотрел на рану.
— Сука! Еще сдохнешь раньше времени.
Он быстро пошел в дом. Как только он исчез, я пополз к машине, там, в бардачке лежал пистолет. Хотя умом я понимал, что не успею, но тело гнало меня вперед. Сквозь боль и горячку, начинавшую охватывать меня, я расслышал еще один голос. Явно женский. Через секунду я узнал его — тетя Тамара! Она что — до сих пор с ним?! У меня опять проснулась надежда, может, тетка заступится за меня? Это было такой же несбыточной мечтой, как и попытка добраться до пистолета, но утопающий хватается за соломинку…
— Куда ты? Ну-ка стоять! — Борька догнал меня и пнул по животу. — Я ему перевязку хочу сделать, а он убегает. Нет, это ты зря, помирать тебе еще рано. Сутки, а то и двое еще поживешь…
Он даже хохотнул от удовольствия, видимо, представил, что будет делать со мной все это время.
Он перевернул меня. В руке Бориса был нож, быстрым движением он взрезал брючину, потом достал из кармана упаковку бинта. Разорвал пачку и начал бинтовать.
— Сейчас подлечим, чтобы кровь не шла, и пойдем в дом, — ласково, словно настоящий брат, бормотал он. — Там ты быстро про эту ранку забудешь. Я тебе еще одну штучку вколю, ты даже сознание терять не будешь, и сердце у тебя не остановится. А то, сука, взяли привычку помирать раньше времени.
Бинтовал он неумело — просто туго заматывал рану, — но я не обращал внимания на боль, все мои мысли сейчас крутились вокруг ножа, который он положил на землю рядом с собой. Мне надо было только чуть потянуться, чтобы достать его. Однако, чтобы Борька ничего не заметил, я продолжал стонать и морщиться, дергаясь и выгибаясь от боли. Борис даже удивился:
— Че тебя так корежит? От одной ранки. Неужели ты боли боишься?
Он опять радостно хмыкнул. Видимо, эта мысль обрадовала его.
— А я, дурак, считал тебя железным. Ты же, сволочь, никогда не плакал в детстве, даже когда кровь шла. Хотя вру, я вспомнил, как ты ревел. Помнишь, как я кошку разделал тогда? Ну, на крыше школы?
Сука! Конечно, я помнил. Это было одним из самых ярких воспоминаний моего детства. Много бы я отдал, чтобы не помнить его. И действительно, я тогда ревел. Но не от боли. А от жалости. Картина произошедшего сразу возникла передо мной. Так ясно, словно это было вчера.