Понятно, что все не могло закончиться иначе — в конце концов Мишка подкатился так близко, что лед подломился, и он нырнул в ледяную воду. То, что он провалился первым, хотя был гораздо легче меня, говорило только об одном — он победил, поскольку ближе подкатиться было уже невозможно. Когда он вынырнул и заорал, у меня сработал рефлекс, и я кинулся к нему, совершенно не думая, что я сейчас тоже провалюсь. Так и случилось, как только я оказался рядом и протянул ему руку, лед затрещал, и я завалился прямо на него.
К счастью, там оказалось неглубоко, так что утонуть мы не могли. Кое-как, ломая лед, мы добрались до берега и вылезли на сушу. Мороз был градусов десять, для местных это совсем ничего, но мы были насквозь мокрые и, конечно, стали замерзать.
— Надо бежать в тепло, — стуча зубами, выговорил я.
— Я в интернат не пойду, — ответил парнишка с таким же зубовным перестуком. — Воспитка убьет. С уроков сбежал, и еще это.
В поселке все знали, что в интернате детей бьют, но относились к этому спокойно — ничего, бывает, мы своих тоже бьем… Не мог же я бросить его у проруби.
— Тогда побежали ко мне. Спрячемся у нас в бане, там и высохнем.
Деваться ему было некуда, не замерзать же здесь, и он согласился. Вот так случайно мы и познакомились. Хотя мы не стали друзьями не разлей вода, но какое-то светлое чувство совместно пережитой беды осталось во мне навсегда. Драки так и продолжались и, как я знаю, продолжаются до сих пор, и мы с Мишкой по-прежнему были по разные стороны, но теперь по молчаливому согласию никогда не вставали друг против друга, и если случай вдруг сводил в драке, только кивали и расходились. Почему-то он до сих пор считал себя моим должником, как будто я его спас, хотя на самом деле тонули мы оба. Не знаю, мы никогда не обсуждали тот случай, может, из-за того, что я не раздумывая кинулся его спасать, или потому, что отвел к себе. Я же после того случая считал себя в какой-то мере ответственным за него, и после того, как он бросил школу и пошел охотиться, я даже попросил дядьку, чтобы он посодействовал и Мишке выделили богатый участок. В общем, все это неважно, главное — я точно знал, что любую мою просьбу он выполнит.
Пить мне не надо было, но и отказываться было нельзя, обижу. Водка так прочно вошла в быт этих людей, что теперь она была встроена во все их обряды и верования, еще сохранившиеся после стольких лет сначала христианизации, потом атеизма, а сейчас веры в золотого тельца. Теперь водкой скрепляли договоры, приносили в дар своим лесным и речным духам, и прочая, и прочая. Так что отказаться нельзя было никак — радость встречи обязательно должна быть обмыта священным напитком.
Я с сожалением видел, что Мишка понемногу спивается — мы одних лет, а у него сейчас тряслись руки, как у алкаша с солидным стажем. Я же после московской ночи в клубе, когда друзья привозили меня домой чуть теплого, на следующий день принимал ванну, ел и опять был здоров, как будто и не пил. Эвенки вообще были слабы против зеленого змия, и действовал он на них по-своему — не веселье, не песня, а драка и агрессия обязательно были спутниками пьянки.
Мишка, хоть и был невысоким и худеньким, словно подросток, в драку кидался с пол-оборота. И то, что соперник мог быть на две головы выше и тяжелее его в два раза, никогда его остановить не могло. Этакая горячая северная кровь, но это, конечно, если он был в подпитии. Трезвый он был добрый, скромный парень, который всегда старается поменьше быть на виду.
После того, как мы все выпили — Люба хватанула так же, как и мужики, почти полстакана — и посидели, Мишка прямо на глазах стал оживать. Морщины у него разгладились, глаза заблестели — алкоголь делал свое дело. Вместе со здоровьем к хозяину, похоже, вернулось осознание окружающей обстановки, и он смутился.
— Ты это, Люба, хоть бы закуску какую приготовила. Гость все-таки.
Той водка тоже пошла на пользу, она раскраснелась и ожила.
— Сейчас, сейчас, Мишенька. Сейчас приготовлю что-нибудь. В летнике печь разожгу, а то в избе потом не продохнешь от жары.
Она вскочила и понеслась на улицу. Был самый лучший момент, чтобы поговорить о деле, — мы одни, водка еще не свернула Мишку на другой бок, он как раз начал соображать.