Я вздохнул, ну что же ты, дядька, хоть бы завещание оставил, что ли…
Глава 11
Я не стал ждать, когда станет совсем темно, летом это происходит слишком поздно. Лишь только сумерки сгустили тени в кустах, я вышел на берег, немного спустился и по мелкому перекату перебрел на другой берег. Через десять минут я уже видел первые дома Подгорного. Часы показывали четверть одиннадцатого, скоро должна была наступить долгожданная ночь, хоть и короткая, но по-настоящему темная. Я знал, что здесь, на окраине поселка, я мог спокойно идти и сейчас, здешняя жизнь почти ничем не отличалась от жизни в глухой деревне, и большинство местных жителей уже легли спать. Неспящая молодежь и гуляки сейчас находились в центре, там, где открыты двери нескольких кафе.
В этот раз все обошлось без приключений, пару раз мне попадались люди, но оба раза — одиночки, которые не обратили на меня никакого внимания. Так что минут через сорок я стоял на другой стороне улицы, почти напротив родного дома. Как я и ожидал, света в окнах не было — родители тоже легли спать. Меня никто не ждал. Я постоял несколько минут, держа возле уха мобильник, спрятав лицо под капюшоном и изредка поддакивая воображаемому собеседнику. Изображал разговор, чтобы соседи не заподозрили чего, увидев торчащего столбом человека у себя перед домом.
Все вроде было спокойно, но паранойя, заразившая меня после сегодняшних событий, все-таки сработала, и через центральную калитку я не пошел. Я вернулся к переулку, делившему наш ряд домов, прошел через него на улицу, на которую выходил задний двор нашего дома, и там перепрыгнул через забор. Калитка была и здесь, но тут, чтобы открыть ее, надо было кого-то вызывать, с улицы она не открывалась. Когда я приземлился, нога, про которую я уже забыл, опять дала себя знать, боль была хоть и не острой, но вполне ощутимой. Похоже, все-таки ушиб, подумал я, и начал осторожно пробираться вдоль ограды к внутренней калитке, ведущей из хозяйственного двора к дому. В это время с опозданием залился тревожным лаем наш пес Рыжий, и загремела его цепь. Я подошел к калитке и шикнул на Рыжего, лай в тот же момент сменился на радостное повизгивание.
Не успел я еще подойти к дому, как над крыльцом загорелся фонарь, и дверь резко открылась. Кутаясь в шаль, на крыльце стояла мать.
— Я знала, что ты придешь, — спокойным голосом сказала она и быстро выключила свет. Потом пояснила: — Не надо чтобы тебя видели. Пойдем в дом.
Это вместо радостных приветствий и объятий, как поступила бы любая другая мать, но я не в обиде, мама у меня кремень. Когда мы вошли в сенцы, открылась дверь дома, и на пороге появился отец.
— Не выходи, — предупредила его мать. — Мы уже заходим.
Она все-таки обняла и поцеловала меня, но только когда мы были уже дома.
— Что ты встречаешь его, будто он год дома не был, — проворчал отец и, кряхтя, присел к столу. — Он неделю только в лесу и побыл.
Сам он лишь пожал мне руку и стукнул по плечу — с возвращеньем.
— Ты, мать, давай сооруди на стол, видишь, парень голодный, аж с лица спал.
— Да вижу я, — спокойно ответила она. — Сейчас все будет.
Есть я действительно хотел зверски, а сейчас, почувствовав себя дома и в безопасности, организм срочно потребовал пищи, недвусмысленно подавая сигналы бурчаньем в животе. Я не выдержал, взял из хлебницы кусок хлеба и, посыпав солью, откусил большой кусок.
— Ты не хватай куски, сейчас нормально поешь. Ты лучше садись. — Отец показал на стул рядом с собой. — И давай рассказывай, что там у вас с Афанасием произошло?
— Отец! — прикрикнула от холодильника мать. — Не трогай его пока. Дело серьезное, поест, все расскажет обстоятельно.
Отец лишь махнул рукой и не стал настаивать. С некоторых пор он перестал спорить с матерью, она всегда была тверже его.
Я рассказал им про дядьку, и про метеостанцию, и про базу, правда, не сказал про трупы там. Не хотелось привязывать родных к убийствам, мое дело, я и разберусь. Но мать сразу почувствовала, что я недосказываю, и твердо сказала:
— Рассказывай все! Хоть ты и здоровый парнища вымахал, но тебе еще только двадцать. Мы уже жизнь прожили и многое видели, так что наши советы тебе лишними не будут. И не переживай, из этого дома ни одно слово не выйдет. Ты наш сын, и мы будем с тобой до конца.
Отец во время моего рассказа несколько раз вставал, хватался то за таблетки на тумбочке, то за сигареты, но, так и не доведя дело до конца, опять присаживался и слушал. При этом он все время, словно про себя, тихо ворчал, что он сто раз предупреждал, что до этого дойдет. Мать сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях, словно школьница. За все время она не проронила ни звука.