Сначала я увидел карабин, свой карабин «Сайгу» и почему-то совершенно этому не удивился. Наверное, не было сил ни на какие эмоции. Человек прислонил ружье к дереву и наклонился ко мне.
– Мишка, – беззвучно прошептал я и заплакал.
Я сидел на берегу Витима и смотрел на бесконечную ленту проносящейся мимо воды. Волны догоняли друг друга, дробились, появлялись и снова исчезали. Иногда вдруг возникал небольшой водоворот, но, отнесенный течением, исчезал так же быстро, как и появился. Время от времени я подбирал камень, некоторое время держал его в руке, чувствуя набранное солнечное тепло, потом бросал в воду. Камень с бульканьем разрывал полотно темной воды. Круги, образованные при падении, тоже сразу уносило, и через секунду уже ничто не напоминало про упавший камень.
Совсем как я, нырнул и исчез. Мысли у меня были невеселые, хотя, по большому счету, я должен был радоваться. Еще бы, не каждый день случается такое, что, когда ты уже попрощался с жизнью и спинным мозгом понимаешь, что спасения нет и быть не может, оно вдруг приходит. Причем в лучших традициях киношных боевиков. Однако первые эмоции от того, что остался жив, уже давно перегорели, и теперь меня мучили все те же два вопроса – по чьей вине я здесь оказался и что делать дальше? Почти как у классика – кто виноват и что делать? Сейчас, обдумывая все случившееся, я уже не горел таким огнем отомстить хунхузам, хотя они, конечно, свое все равно получат, нельзя поднять руку на члена семьи Гурулёвых и остаться без должного наказания. Китайцы ответят своей кровью, но кто убил дядьку, кто начал стравливать нас с хунхузами – все это так и висело в воздухе. Ответов у меня не было. То, что нас стравили, я сообразил не сразу, а только после того, как перед глазами у меня перестали висеть картины, где я по очереди убиваю всех китайцев, начиная с господина Линя, и я смог нормально соображать.
Раздался свист, и я обернулся, Мишка приглашающе махнул рукой: иди, все готово. Я поднялся, хватит гонять мысли, пора подумать о земном. Ветерок дул с берега на реку, я даже отсюда почувствовал аромат жареного мяса. Какими бы черными не были мои мысли, это не отменяло обед, аппетит, слава богу, возвратился ко мне. Не то что после того, как Мишка вытащил меня из цепких лап старухи с косой. Тогда я пару дней точно ничего не ел, только пил все подряд – и непонятную водку, и вонючий самогон из гороховой бражки. Пережитый за одни сутки двойной стресс я выгонял с Мишкиной помощью по-русски, заливая стакан за стаканом в болевшее горло. И так до тех пор, пока я не забыл, что плакал, как ребенок, на глазах у Мишки-орочона.
Когда Мишка оторвал скотч от моих губ, я по-настоящему не мог говорить, только шептал – как я потом шутил, наорался в заклеенный рот. Хотя, конечно, на самом деле это было нервное. Он не стал искать, где там торчит кончик шнурка, а просто перерезал мои путы на руках и ногах. После этого подхватил меня и с трудом поставил на ноги – девяносто с лишним килограммов живого веса – для легонького Мишки это была ноша. Сам я смог идти только через десяток шагов, когда в руки и ноги хоть немного вернулась кровь. Мишка не дал мне ни минуты передышки, надо быстро валить отсюда, твердил он, в любую минуту могут появиться люди, а у нас здесь два трупа. И мы с винтарем.
Он вытащил меня на дорогу, здесь я уже более-менее пошел сам. В кустах, метров на триста ниже вершины перевала, стояла старенькая побитая «Нива».
– Садись, – приказал Мишка. – Поехали отсюда.
Он газанул, прыгая на кочках, «Нива» выскочила на дорогу, и мы поехали в гору, в обратную сторону от Подгорного.
– Ты куда?! Надо ехать домой. Людей подымать. Кончать китаез нахрен!
Однако он продолжал гнать в сторону перевала; держа одной рукой руль, эвенк достал из-под сиденья видавшую виды тряпку и сунул мне.
– Оботри морду, тебя, похоже, китайскими мозгами заляпало.
Я схватил тряпку и начал лихорадочно оттирать лицо. Мне опять представилась картина со снесенным черепом, и меня затошнило.
– Всё? Или где-то еще?
Спросил я, перестав вытираться. Он мельком глянул на меня и кивнул.