— А почему не сказать об этом прямо? — спросила Тенин, нахмурившись. — Не очень понимаю, зачем для этого учить столько текста.
— Потому что указывать на чужие заблуждения открыто — это неприлично.
— По-моему, все эти заблуждения плодятся, как мухи у ночного горшка, именно из-за того, что никто не говорит прямо, — пробормотала Тенин, сложив руки на груди.
Ицин усмехнулась, глядя на неё исподлобья:
— Но именно это и учит нас видеть между строк. Например, прямо сейчас я вижу, что ты думаешь, будто у меня ничего не получится. Я права?
Служанка отвела взгляд, словно почувствовав себя пойманной.
— Я в этом не разбираюсь, госпожа, — ответила она, чуть тише. — Может быть, ваш брат вас поддержит.
— Я не видела его много лет и не знаю каким он стал человеком. Почему он вообще вернулся? Разве ему полагается покидать свою службу пока он не закончит обучение?
— Я не знаю. В доме об этом никто не говорит. Во дворе наложницы Фань сегодня все странно тихие и отказываются что-либо рассказывать. Я узнала лишь, что вскоре прибудут и другие гости из дворца. Может быть, ваш брат приехал сообщить что достиг чего-то выдающегося и его наградили, а вашу семью едут отблагодарить? Иначе я не понимаю к чему такая секретность.
— Хорошо если это так, — обрадовалась Ицин. — Тогда отец будет более благосклонен к моим словам.
Мать стояла рядом с сидящей у зеркала Ицин и внимательно наблюдала за тем, как служанка расчесывала волосы.
— Тенин, не жалей ее волос, затяни пучок посильнее, чтобы ни локона не выбилось. Шпильки должны прочно держаться.
Тенин кивнула, взяв со столика валик из бархата, пропитанный клейким веществом, и подложила его под локон, чтобы придать дополнительный объем.
— Ты помнишь, о чем я тебе говорила? — Мать обратилась к Ицин.
— Да, мама.
— Не задавай глупых вопросов. Не пытайся умничать и острить. Двигайся плавно, держи спину прямо, при разговоре опускай глаза. Будь почтительной и молчи, пока к тебе не обратятся. Я вчера принесла дары духам, и если они будут благосклонны, то отец согласится, как можно быстрее заключить брак. Не забудь привязать к запястью красную ленту. Злобные существа боятся этого цвета.
— Да, мама, — снова повторила свой ответ Ицин. — А мой брат тоже будет присутствовать на ужине?
— Да, он будет там.
— Почему он вернулся? — Ицин решилась на волнующее ее вопрос. — На мой день рождения буду праздновать его приезд?
— Я не знаю почему он приехал. Но мы все должны быть рады его возвращению. Он сын главы дома. И ты должна быть счастлива, что разделишь с ним праздник. Надо будет обязательно возблагодарить богов и духов за его приезд. Мы отдадим им часть подарков, причитающихся тебе. Так ты проявишь свою почтительность.
Ицин совсем не хотела жертвовать свои подарки огню или воде, или отдавать их в храм. Ведь если она будет вынуждена уехать в чужой дом, то имеет право взять с собой только то, что принадлежит ей, а кроме подарков, обуви и одежды у нее не было ничего своего. И кто знает, как будут к ней, относится в семье мужа, всегда нужно иметь что-то, что можно продать или обменять, например для того, чтобы расположить к себе чужих слуг. Но она побоялась спросить мать о том, что же тогда останется ей, если она раздаст все духам. Вдруг если она разозлит ее, то та запретит идти на ужин.
Когда Ицин была готова, Тай Дзяо коснулась ее лба пальцами, прошептав мольбу одному из духов:
— Убереги мое дитя от дурных мыслей и соблазнов. Если ей вдруг захочется сказать неподобающие слова, то сделай ее немой.
Ицин никогда не нравилась вера матери. С возрастом и вовсе ее начинало это раздражать. Все посмеивались за их спиной или боялись, обходя стороной, как будто они были больны чем-то заразным. Она сомневалась в существовании духов, даже яростно это отрицала, потому что стыдилась матери. Поэтому Ицин еле сдержалась, чтобы не возмутиться, когда Тай Дзяо добавила перед выходом:
— До начала праздника твоего совершеннолетия, мы поедем к шаманке. Духи должны узнать, что ты стала взрослой. Поэтому постарайся не злить их до этого момента.
Вся жизнь Ицин проходила внутри стен этого поместья. Она знала каждую дощечку на длинных верандах, каждую трещинку в каменных стенах. Она видела, как взрослели или старели лица слуг, как старая посуда заменялась на новую, и даже запоминала, в какие углы закрадывалась пыль, пока её не сметали. Это был её мир, знакомый до мельчайших деталей, и сама мысль о том, что однажды придётся его покинуть, вызывала в ней неподдельный ужас.