— Я всё сделала правильно. Просто ты слишком старомодная, если сушить всегда только одной стороной, то разница в цвете будет слишком видна. Так только бабки делают, у которых со зрением проблема. — Огрызалась она, стирая с лица пот.
— Старомодная? Лучше быть старомодной, чем дурой с мягкими руками, — бурчала Чжа, скрестив руки. — Посмотри, как ты выжимаешь! Как бабочка пыльцу собирает.
Эти пикировки сближали их. Даже когда они перебрасывались злыми шутками, в этом чувствовалось тепло. Ицин не знала, как это случилось — ещё совсем недавно она не могла смотреть на Чжа без злости, а теперь ловила себя на том, что ждёт её замечаний.
Но она всё ещё не могла свыкнуться со своей ролью. В глубине души жила вера: рано или поздно она выберется. Вернётся домой. Вернёт своё имя. И эта вера болезненно сталкивалась с тем, как Чжа, казалось, уже давно смирилась.
— Разве ты не хочешь отсюда выбраться? — спросила Ицин как-то вечером, когда они сидели за кухонной лестницей.
— Куда? — усмехнулась Чжа, поигрывая в пальцах косточкой от тыквенного семечка. — На улицу, что ли? И ради чего?
— Ты можешь найти другую работу, — настаивала Ицин. — Пусть за гроши, но на свободе.
— Ха, — хмыкнула Чжа. — Ты говоришь, как будто там, за забором, кто-то ждёт меня с распростертыми объятиями. Кто я? Уличная девка, неграмотная, без семьи. Зачем я кому-то? Я лучше тут тряпкой размахивать буду, чем на улице ноги истирать, пока какой-нибудь проходимец не купит меня с потрохами.
Она замолкла, сломав тыквенное семечко зубами. Раздался лёгкий щелчок.
— Но ты ведь могла бы заработать и выкупить себя.
— И что? — Чжа взглянула на неё, щурясь. — Чтобы потом вернуться туда, где всё снова начнётся заново? Лучше уж остаться в месте, где хотя бы понимаю, как всё устроено. Здесь я — Чжамэн. Я знаю свою роль. Знаю, что будет завтра.
— Но разве тебе не хочется… чего-то другого?
— Другого? — она с усмешкой глянула на Ицин. — Тебе легко говорить. У тебя когда-то была семья, имя, книги и сладкие плоды в саду. А у меня? Моя свобода — это скамейка у дверей кухни и чашка тёплого риса. И, знаешь, это куда больше, чем было у меня раньше.
Ицин замолчала. Она не знала, что ответить. Всё внутри сжималось от этих слов. Её прошлое сейчас казалось таким далёким и нереальным, как сон.
— Ты так говоришь, потому что жизни не знаешь, — буркнула Чжа.
— Знаю! — обиженно отозвалась Ицин. — Я знаю, как унизительно для девушки работать в таком месте. И про многое другое я тоже знаю. Пусть я и жила в богатстве, за четырьмя стенами, но я общалась со слугами, у меня были учителя, и я читала книги.
— Ах, книги! — усмехнулась Чжа. — Ну да, это ведь всё меняет! Какие книги ты читала? Думаешь, отец не знал, что ты их читаешь, и не держал там только те, что считал нужными и допустимыми для тебя? А учителя? Что они тебе рассказывали — о своей провинции? А о нашей? Откуда ты знаешь, что они не говорили только то, что сами считали правильным, а остальное скрывали? Всё, что ты знаешь про жизнь — с чужих слов, так что не тебе нас уму-разуму учить.
Чжа высыпала горсть семечек на ладонь, протянула ей.
— Держи. Полезно для рожи. А то от твоих страданий скоро вся кожа облезет.
Ицин усмехнулась и взяла пару. Она больше не злилась на Чжа. Они сидели молча, спина к спине, глядя на тусклое небо над крышами, и мир вдруг стал хоть немного менее пугающим.
Передохнув, они встали с кряхтением, посмеялись, потянулись и направились к комнате Ицин. Там их уже ждали: иголка, нитка и груда изорванной одежды, которую нужно было штопать. Работа монотонная, кропотливая, но зато позволяла немного отдохнуть от вёдер и зловонных горшков.
— А знаешь что? — вдруг оживилась Чжа. — Хочешь узнать, что там, за стеной, по вечерам?
— Что именно? — настороженно переспросила Ицин.
Чжа хитро прищурилась. Они как раз снова шли по узкому коридору, и из-за тонких стен доносилась привычная вечерняя какофония: звон бубенцов, щипки струн, прерывистый смех мужчин, шепотки, вздохи.
— Гости, — сказала Чжа, кивая на звук. — Они веселятся. Но если хочешь — можно подглядеть.
— А… можно? — в голосе Ицин зазвенел интерес, смешанный с тревогой.
— Гостей нельзя тревожить, и нас они видеть не должны, — напомнила Чжа. — Но это не мешает нам наблюдать за ними. Пойдём.
За то время, что Ицин пробыла здесь, она уже выучила несколько простых, жёстких правил, которые следовало соблюдать беспрекословно:
Служанки — тени.
Они не должны попадаться на глаза гостям. Они движутся по коридорам, когда никто не видит, убираются только в отсутствие клиентов и не подают голос, если их не спрашивают.