Никогда не смотреть гостям в глаза.
Даже случайный взгляд может быть воспринят как вызов или дерзость. За это карают — иногда хозяйка, иногда сами гости.
Без имени — ты никто.
До тех пор, пока хозяйка не даст имя, девушка остаётся пустым сосудом. Она не имеет права надевать нарядную одежду, красить губы, пользоваться благовониями. Её имя — долг.
Говорить только по делу.
Никаких личных разговоров, никаких вопросов, особенно с мужчинами. Болтливость — признак дурного воспитания, и здесь её наказывают.
Никогда не спорь.
С кем бы ты ни разговаривала — будь то другая девушка, хозяйка или старшая служанка, — спор воспринимается как бунт. А за бунт тут платят болью.
Любая вещь может стать «долгом».
Одежда, посуда, украшение, разбитая чашка — всё, что ты испортила моментально увеличивает твой долг перед хозяйкой.
Поэтому Иицн поразилась предложению поглядеть на гостей, но любопытство победило страх.
Чжа провела Ицин через внутренний двор для слуг, где в тусклом утреннем свете громоздились кадки с бельём, сушились связки душистой травы и копошились повара в задней кухне. Всё это они проскользнули молча, будто были дымом, а не живыми людьми. Когда стража отвернулась, Чжа резко рванула Ицин за рукав.
— Быстро, — прошептала она. — Пока они болтают.
Они юркнули в полуоткрытые ворота, ведущие к парадной части сада, и спустя пару мгновений уже шагали по дорожке из круглых камней, между плодовых деревьев. Ветви склонялись низко, в мягкой тени алели персики, свисали гроздья алых плодов. Фонарики висели на верёвках, лениво покачиваясь от ветерка. Ицин чуть не задела один из них плечом, но Чжа успела перехватить её и приложить палец к губам.
— Голову ниже. И шаг тише.
Они обогнули беседку, проскользнули за изгородь, обогнули постамент с садовым божеством, и наконец добрались до одной из пристроек. Это была старая чайная, давно не использовавшаяся по назначению. Чжа отперла деревянную дверцу, пропихнула Ицин внутрь и закрыла её за собой.
Внутри чайной пахло пылью и прелыми циновками. Пол скрипел под ногами, стены были обиты выцветшим шёлком, кое-где порванным мышами. Чжа сразу же прошла к углу, где старый комод частично прикрывал нишу.
— Помоги, — прошептала она.
Они вдвоём отодвинули комод, за которым открылась узкая дверца — скорее, потайной люк, закрытый на резную щеколду в форме лепестка сливы. Чжа ловко подняла защёлку, и за ней открылся короткий, тёмный коридор. Воздух внутри был тёплым, пахло рисовой бумагой и древесным дымом.
— Это служебный ход, — шепнула Чжа. — Использовался для незаметного входа танцовщиц и слуг в зал. Его давно никто не чистил, поэтому смотри — не чихни.
Они пробирались вперёд, почти пригнувшись. Сквозь щели в деревянной перегородке просачивался тёплый свет и доносились приглушённые звуки: щёлканье вееров, звон чашек, негромкий смех и переливчатая музыка струнных.
— Ещё чуть-чуть, — сказала Чжа, и остановилась перед зарешеченным отверстием, вмонтированным в стену. Оно было прикрыто декоративной сеткой с резным узором, напоминающим павлиний хвост.
— Сюда, — указала она.
Ицин подошла и осторожно заглянула. Отсюда открывался вид на весь главный зал.
Сейчас он был по-настоящему великолепен.
Зал утопал в мягком свете сотен подвешенных фонарей из рисовой бумаги. Балки под потолком были расписаны изображениями небесных птиц, а стены украшали вышитые панно с танцующими богинями. В центре стояла сцена — не помост, а круглый подиум, обтянутый лиловым шёлком. По периметру расставлены низкие столики, за каждым из которых сидели мужчины — кто-то в богатых шёлковых халатах, кто-то в дорожной одежде, но все — с одинаковым выражением на лицах: они ждали развлечения.
— Видишь того в синем? — прошептала Чжа. — Это один из поставщиков хозяйки. А рядом с ним — сын судьи. Молодой, но жадный до впечатлений. Его часто приводят сюда, чтобы «обучать».
Ицин молчала. Её взгляд скользнул по девушкам в шёлковых одеждах, украшенных брошами, подвесками, тонкими цепями. Они подходили к столам с грацией танцовщиц, одни — улыбаясь, другие — с опущенным взором.
— Я не знала, что в борделе столько много девушек. Или это гостьи? Кто они? — выдохнула Ицин.
— Нет, это те, кто заслужил имя, — ответила Чжа. — Та, в лунно-зелёном, — Жемчужина. А в золотом — Дочь сливы, любимая одного из чиновников. Он дарит ей брошки в виде бабочек.
— И все они…? — Ицин не смогла закончить фразу.
— Все они когда-то мыли полы. — тихо хихикнула Чжа.
Они замолчали. Внизу зазвучал гонг — началось представления. На подиум вышла Белый Лотос, облачённая в шёлковый наряд цвета слоновой кости. Её волосы были уложены в сложную прическу, украшенную яшмовыми шпильками. Она не пела — только двигалась, а зал замер.