Ицин невольно прижалась к стене, наблюдая, как Чжа вылетела за псом, при этом успев махнуть Ицин рукой:
— Не стой столбом! Лови!
— Как он вообще сюда залез? — выкрикнула другая. — Опять прорыл лаз под стеной⁈
Ицин вздрогнула. Лаз под стеной?
— Он снова вылез из того угла, у мусорной ямы! — крикнул кто-то ещё. — Там под досками пролаз, я ж говорила!
— Заткнись и держи дверь, пока я веником его не прибью!
Но Ицин уже не слушала. Сердце застучало, как барабан. Лаз. Где-то есть проход. Щель. Под досками. И если пёс пролез — может, и она сможет?
Суета на кухне разгорелась, как пожар. Поварихи визжали, Чжа кричала, сбивая половником кастрюли, а облезлый рыжий пёс носился между ног с гусём в зубах. Крылья у бедной птицы хлопали по стенам, а перья летели во все стороны. Посуда гремела, кто-то выронил кувшин с бульоном, по полу растекалась горячая жидкость. Все были заняты, и никто не заметил, как Ицин проскользнула в угол, спряталась за мешками с овощами и юркнула в боковую дверь, ведущую к заднему двору.
Здесь, среди кучи старых досок, гнилых тряпок и ящиков, она искала то, о чём говорила служанка. Лаз. Спасение. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она заметила: под выщербленным деревянным настилом, среди зарослей крапивы и мусора, темнел узкий проём.
Сердце стучало так, что она боялась — кто-нибудь услышит. Ицин опустилась на колени, откинула гнилую доску, обнажив мрачную дыру. Запах плесени и земли ударил в нос, но за ним — воздух. Чистый, с улицы. Свобода.
Она легла на живот и, сжав зубы, втиснулась в узкое пространство. Платье цеплялось за гвозди, острые края досок вонзались в кожу. Грудь прижималась к земле, ладони соскальзывали по влажной грязи. Она задыхалась, но ползла. Руки уже были по ту сторону. Её лицо осветилось утренним светом. Шум улицы доносился так ясно, что казался чудом. Люди ходили туда-сюда. Свобода была прямо перед ней.
Она собралась сделать последний рывок. Ещё чуть-чуть — и будет снаружи.
Но в этот миг чья-то рука вцепилась в её ногу. Ледяные пальцы сжали лодыжку с такой яростью, что кожа взвыла от боли.
— Попалась, крыса, — раздался неприятный голос.
Вторая рука ухватила её за талию и рванула назад. Ицин захрипела, царапая пальцами землю у выхода, но земля сыпалась, а ногти ломались. Она уже почти вылезла. Почти… Почти…
— Нет! Отпусти! — выкрикнула она.
— Думаешь, хитрее других? Думаешь, мы не видели, как ты полетела сюда, как ошпаренная? — прорычала повариха, грубая и краснолицая, с пятном муки на щеке. Её толстые пальцы вцепились в ворот Ицин, и та с силой потянула девушку назад, по земле.
Пыль забивалась в рот, застревала в волосах, царапала щёки. Ицин пыталась сопротивляться, но платье зацепилось за край камня и с треском порвалось. Из-под подола выскользнул платок с булавкой — подарок шаманки — и упал в грязную щель под кустом.
— Отпусти! — взвизгнула Ицин, из последних сил дёргая ногами.
Повариха же только ухмыльнулась. Лицо её сияло торжеством — словно она не просто ловила беглянку, а спасала честь всего заведения.
— Мерзавка. Тварь неблагодарная! — заорала она и рванула Ицин за волосы.
Боль пронзила и перед глазами у Ицин на мгновение всё помутнело. Она замахнулась и царапнула повариху по руке. Та взвизгнула от неожиданности, но не отпустила, наоборот, потащила ее по земле ещё сильнее.
— Чжа! — вскрикнула Ицин, с надеждой увидев ту, кто стояла немного в стороне, прижав руки к груди.
Чжа действительно попыталась перехватить повариху за локоть, но та сбросила её, как надоедливую муху. Чжа упала в пыль, на колени, и закричала:
— Не бей её! Пусть хозяйка сама решит!
Повариха громко закричала:
— Стража! Здесь беглянка!
В этот момент Ицин удалось вырваться и вскочить. Все тело болело. В глазах стояли слёзы и ярость. Она рванулась обратно к лазу, бросилась в куст, порезав ладонь о колючку, и схватила свою булавку. Почти…
— Почти! — прошептала она сквозь слёзы.
Но в ту же секунду сзади налетели крепкие мужские руки. Её подняли в воздух, как тряпичную куклу, и прижали лицом к земле.
— Отпусти! Отпусти меня! Я не должна здесь быть! — кричала Ицин, брыкаясь, кусаясь, плача.
— Тише, тише, — прогудел чей-то голос. — Сейчас тебя научат слушаться.
Над ней уже нависли лица других служанок. Кто-то смеялся. Кто-то презрительно цыкал. А кто-то — просто молчал, как Чжа, стоя с опущенной головой.
Её скрутили, связали руки, и потащили обратно во двор, как беглое животное. Ицин лишь сумела обернуться и взглянуть на щель в заборе, на куст, на крошечный осколок улицы, что виднелся в просвете между ветвей.