Теперь она стояла на месте той служанки.
— Ты понимаешь, что это не сойдёт тебе с рук? — тихо, почти устало проговорила хозяйка, не поднимая головы от бумаг, которые перебирала на столе. — Ты совсем глупая, если решила, будто сможешь сбежать от меня. Я выложила за тебя пятьдесят лянов, потому что мне двое суток рассказывали, какая ты редкая жемчужина. Красивая, благородная, девственница, никогда не знала мужчин, кроткая нравом и благовоспитанная.
Кисть остановилось. Хозяйка медленно подняла глаза. Её взгляд был ледяным.
— А что в итоге? Неблагодарная девка, которая даже ночной горшок не умеет вынести, а только мечтает удрать.
— Кто… кто рассказывал? — вырвалось у Ицин. Её голос дрогнул, но она не могла сдержать себя. Она пыталась понять: как? Когда? Они ведь были всего несколько дней в Тивии. Отец не мог…
— Твой брат, — спокойно сказала хозяйка. — Дважды приходил. Всё про тебя рассказал. Нахваливал: «Как только увидите, сразу влюбитесь — будто из нефрита вырезана. Сидит дома, как сокровище, книг не перечитала, губ не целовала». Он даже портрет принёс.
Она открыла ящик в столе и вынула свиток. Развернула. Ицин увидела знакомое изображение — портрет, сделанный по всем правилам для помолвки с тем торговцем. Художник чуть приукрасил черты, но взгляд, поворот головы, лёгкая улыбка — всё было её. Бывшая госпожа, будущая невеста. Ицин вздрогнула, как от пощёчины.
— Вот, — хозяйка положила портрет на стол. — Вот что я покупала. А получила — подлую лисицу.
Мир пошатнулся у Ицин под ногами. То есть Чжэнь… ещё до того, как их отец принял решение, до ограбления, он уже все решил. Но как он знал, что все повернется именно так?
— Пятьдесят лянов, — медленно повторила она, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди в стену. — Ты хоть представляешь, что можно купить на эти деньги в Тивии?
Ицин стояла, не в силах поднять взгляд. Слова хозяйки звучали как раскаты грома. А та между тем, почти с удовольствием, продолжила:
— Один лян — это серебряный слиток. За него можно купить ханьфу из тончайшего шелка, или накормить крестьянскую семью рисом на полгода. Двести чашек риса, девочка. За десять лянов можно купить хорошую лошадку, небыструю, но выносливую. За сто — боевого жеребца, такого, что способен снести вражеский строй. А я… — она театрально развела руками, — я отдала за тебя пятьдесят.
Хозяйка наклонилась вперёд, её глаза сузились:
— Ты понимаешь, что это значит? Я вложила огромную сумму денег. А ты… Я кормлю тебя, пою, лечу твои мозоли, надеваю на тебя пусть и грубую, но одежду, а ты? Что даёшь ты взамен?
Она резко поднялась, шагнула ближе, её тень накрыла Ицин.
— Тупое упрямство. Дерзость. Попытки сбежать. Ты, которая должна была быть кроткой, с мягкими руками и послушной душой. Ты, которую представляли мне как будущую жемчужину в моём павильоне.
Хозяйка склонилась ближе, прошептала почти ласково, но в голосе звенело жало:
— Теперь ты поняла, сколько ты стоишь? Сколько ты должна? Или мне перевести тебе это в годы службы и десятки клиентов?
Ицин продолжала молчать. Ужас, злость и унижение затопили её горло, сжали в груди всё живое. Она чувствовала себя не человеком, а цифрой на бумаге, товаром на полке.
Хозяйка откинулась на спинку стула и хлопнула в ладони.
— Отведите её во двор! Раз по-хорошему не понимаешь — я преподам тебе урок.
Дверь открылась без стука, и в проём шагнул стражник. Высокий, широкоплечий, с холодным, равнодушным лицом. Он молча поклонился хозяйке, а затем резко взял Ицин за плечо. Та попыталась выпрямиться, сохранить достоинство, но он вдавил пальцы ей в кожу, подтолкнув к выходу.
Ицин почти волоком тащили по коридору, и каждый шаг казался ей ударом молота по телу. Стражник не говорил ни слова, но его хватка была цепкой, как у зверя, державшего добычу. Они свернули к чёрному входу, миновали кухню — и в лицо ударил солнечный свет, обжигающий после полумрака комнат.
Она оказалась во дворе для слуг.
Это было замкнутое пространство между хозяйскими постройками, укрытое от посторонних глаз высоким забором. Здесь стояли бочки с водой, валялись пустые корзины, сушилось бельё, пахло щёлоком, мылом, травой и потом.
— Ну вот и пришли, — отозвался кто-то за спиной. Женский голос. Сухой и усталый. Повариха. Она уже стояла тут, будто ждала.
Ещё несколько служанок сгрудились у стены. Кто-то украдкой переговаривался, кто-то затаив дыхание наблюдал. Кто-то просто скрещивал руки и смотрел, как на очередную сцену в скучном спектакле.
Из-за сарая вынесли длинную деревянную скамью — с отполированным временем и болью сиденьем. Её водрузили в центр двора. Пыль, поднявшаяся от скольжения ножек по каменным плитам, заклубилась в воздухе, как призрак.