Следом вынесли охапку прутьев.
Длинные, гибкие, они были свежими — их кора блестела от сока. Ицин узнала, что это и внутренне вздрогнула. Их использовали в её доме для наказаний слуг. Но ведь она была дочерью, госпожой.
Она отшатнулась, будто её ударили уже одним этим зрелищем.
Повариха подошла к прутьям, перебрала их рукой, словно выбирала специи для блюда.
— Вот этот, — сказала она с удовлетворением и передала прут стражнику.
Ицин застыла, будто окаменела. Сердце стучало в горле, в висках, в груди. В ушах стоял звон. Её живот скрутило от ужаса, когда она поняла, что это не шутка. Не устрашение. Всё происходящее было по-настоящему.
— Нет… — выдохнула она, — вы… вы не посмеете!
Она попыталась говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул.
— Если вы повредите моё тело, — продолжила она, — я не смогу… я не смогу обслуживать мужчин. Я ведь — товар. Разве вы рискуете испортить товар?
Хозяйка вышла в сопровождении служанки с зонтом. Её шаги были медленными, как у женщины, которая знает, что каждая её минута стоит дороже человеческой жизни. Она уселась на высокий стул, поставленный прямо в тень, раскинула рукава, как крылья, и взяла в руки чашку с чаем, поданную другой служанкой. Не глядя на Ицин, она откинулась и, наконец, хмыкнула:
— Пусть знает своё место. — И кивнула.
Два стражника подошли к Ицин, грубо взяли её под руки. Она вырывалась, сучила ногами, вцепилась в рубаху одного, кусалась, шипела от ярости.
Повариха стояла в сторонке, руки сцеплены на животе, лицо сияло довольством.
Другие служанки молчали. Никто не шелохнулся. Даже те, кто недавно болтал с Ицин на кухне, отворачивали взгляды.
Чжа не было.
Она не пришла.
Ицин в отчаянии озиралась по сторонам, надеясь на чьё-то вмешательство. Но двор оставался безмолвным. Лишь птицы в саду за оградой продолжали чирикать, равнодушные к тому, что происходило.
Её резко уложили на скамью лицом вниз. Шершавое дерево царапнуло щеку, волосы рассыпались по лицу. Она пыталась вырваться, кричала, но стражники были слишком сильны. Руки грубо оттянули под скамью и привязали кожаными ремнями — крепко, так, что даже если бы у неё хватило силы, вырваться было бы невозможно.
Ицин сжала веки, и из глубин памяти, словно из тьмы, выплыли сцены, которые она когда-то старалась забыть. Тогда, в своём поместье, она была просто молчаливым свидетелем. Пряталась за занавесью или стояла на балконе, наблюдая, как отцу или матери доносили о провинности слуги. Скамья в центре двора. Так похожая на эту. Ветер колышет пыль. И кто-то из слуг уже лежит — испуганный, дрожащий. Оголённая спина поднимается от тяжелого дыхания. Мать хмурит брови, приказывает. Удар. Щёлк. Плоть краснеет, полосы крови. Второй. Третий. Крики боли.
Ицин тогда зажмуривалась. Сжимала пальцы. Её учили, что это порядок. Что так надо. Что дисциплина важнее жалости. Но ей всегда было не по себе.
Теперь она лежала на этом же дереве. Теперь она не госпожа. Теперь никто не закроет ей уши руками, не уведёт в комнату, не скажет, что всё закончится.
— Подождите, — сорвалось у неё, голос дрожал, но она заговорила. — Я поняла! Я всё поняла! Больше не будет ни побегов, ни дерзости. Я… я готова. Даже… даже завтра. Я начну принимать гостей. Только, пожалуйста, не надо так.
Ткань её штанов с резким движением задрали выше колен. Сёрые, поношенные тапочки — единственное, что защищало её ноги, — сорвали грубо и отбросили в сторону. Кожа ступней задрожала, будто предчувствуя надвигающуюся боль. Ицин закусила губу, когда услышала, как стражник с лёгким всплеском окунул прут в бадью с водой.
Мгновение спустя прут опустился — и врезался с резким свистом в её ступни.
Огонь. Будто в плоть вонзили раскалённую иглу. Тело дернулось, и изо рта вырвался крик — высокий, надломленный, беззащитный.
Второй удар — и боль уже захлестнула, как прибой. Беспощадный, мокрый, с резким щелчком — прут снова распластался по ступням, оставив за собой жгучую, пульсирующую полосу.
— Конечно, я не буду уродовать твоё тело, — спокойно сказала хозяйка. Она сидела в тени под зонтом, на вышитом подлокотнике, словно на прогулке в саду, и не потрудилась даже поднять голос. В её руках был фарфоровая чашка, а в голосе — скука.
— Ступни никто не увидит. А мыть полы и вычищать ночные горшки можно и не вставая. Ползком. Как и подобает таким, как ты.
Третий удар. Ицин пыталась дёрнуться, но её запястья были крепко привязаны. Кожа горела. Боль была острая, пронзающая, и всё, что она могла — молча стонать.