Ицин почувствовала, как холод пронзает позвоночник. От вида прикосновения чужих губ, от движения рук, от стонов за перегородкой — её кожу покрыл мороз. Это было слишком откровенно, слишком живо, слишком близко. Она хотела отстраниться, закрыть глаза, но Белый Лотос мягко, но твёрдо придержала её за подбородок.
— Смотри дальше, — тихо сказала она.
Глаза Ицин сами собой остановились на прорези. За ней — тело девушки, сливающееся в объятиях мужчины. Он целовал её лицо, шею, медленно стягивал с её плеч ханьфу. Ткань мягко соскальзывала, открывая обнажённую грудь. Девушка вздохнула, запрокинула голову, будто вся отдалась этому моменту.
Ицин резко залилась краской. Горло сжалось, в висках стучало. Её ладони вспотели, а плечи напряглись.
— Ей… ей это нравится? — прошептала она, едва выдавив из себя слова.
Белый Лотос усмехнулась.
— Это не имеет значения. — Она убрала руку от её лица. — Хорошая певичка умеет делать вид, что ей всё в радость. Даже когда это не так. Именно в этом и мастерство.
— А если не получится так искусно притвориться? — голос Ицин дрожал.
Лотос нахмурилась. Черты её лица вдруг стали резче, веер в руке остановился.
— Тогда тебе не место здесь. — прозвучало сурово. — Тогда ты либо остаёшься навсегда служанкой. А служанки живут, чтобы убирать грязь за другими. Или тебя продадут в другой дом. Похуже. В такое место, где не учат, а ломают. Там никто не станет объяснять. Там просто возьмут. Насильно.
Ицин сглотнула. Щека прижалась к прохладной деревянной стенке. Стук сердца гремел в ушах.
Ицин не смогла подглядывать дальше за мужчиной и женщиной через щель. Стыд пересилил: щеки вспыхнули, руки задрожали, и она резко отпрянула, будто обожглась.
— Не переживай, — спокойно сказала Белый Лотос, поправляя прядь волос за ухо. — До этого ещё дойдёт не скоро. Сначала тебе надо научиться быть той, кого захотят. Пойдём в главный зал. Посмотришь, как девушки преподносят себя.
Они шли по боковому коридору, вдоль закрытых дверей. Пахло пудрой и сладкими духами. Сквозь перегородки доносился мягкий смех, хихиканье, плеск вина в чашах.
Когда они добрались до входа в главный зал, Ицин остановилась как вкопанная. Её сердце сжалось.
— Что такое? — Белый Лотос посмотрела на неё.
— Я… — Ицин запнулась. Она не могла признаться вслух. Слова застряли в горле.
— Я должна знать всё, чтобы тебе помочь, — Лотос говорила спокойно, с терпением наставницы. — Иначе мои усилия будут напрасны. Рассказывай.
Ицин опустила глаза:
— Есть один человек, который сюда ходит. Я бы не хотела с ним столкнуться.
— Родственник или возлюбленный? — всё так же спокойно спросила Лотос, хотя веер в её руке на миг замер.
— Родственник.
Лотос нахмурилась и обмахнулась веером.
— Да, такое случается… — пробормотала она. — Не лучшая ситуация. Ладно. Давай заглянем аккуратно. Если он там, ты мне укажешь на него, и мы сразу уйдём. Хорошо?
Белый Лотос чуть сжала запястье Ицин, будто передавала ей уверенность через прикосновение.
— Пойдём, — сказала она. — Мы поднимемся на второй этаж и будем наблюдать оттуда. Редко кто поднимает глаза наверх — слишком много вина и девушек отвлекают внизу. Там тебе будет спокойнее.
Ицин согласно кивнула, всё ещё напряжённая, как тетива. В груди тревожно билось сердце, а в горле пересохло, будто она проглотила пригоршню пепла.
Они пошли по боковой лестнице — узкой, почти служебной, с резными перилами и гладкими, истёртыми ступенями. Зал внизу гудел: звучала тихая музыка, пахло благовониями и жареным мясом, свет фонарей отражался в чашах с вином. Здесь, наверху, всё казалось иначе — как сцена, увиденная из-за кулис. Видна была вся картина: гости, девушки, служанки, но сами они, спрятанные за полупрозрачными занавесями, были словно призраки.
— Сюда, — Белый Лотос осторожно откинула край плотной шёлковой шторы и жестом пригласила Ицин.
Они устроились в тени, за ажурной перегородкой. Отсюда зал просматривался как на ладони. Ицин смотрела вниз, ощущая, как напряжение пробегает по спине, будто кто-то дышит ей в затылок.
— Видишь? — Белый Лотос наклонилась ближе, её голос был почти неслышным. — Вон та — Южный ветер. Её взяли сюда три года назад. Сначала все думали, что она долго не продержится — слишком бледная, слишком застенчивая. Но она научилась. Сейчас одни только перстни, что ей дарят, стоят больше, чем приданое для старшей дочери.