А Ицин шагала прочь, с каждой ступенью унося на себе не только пыль двора, но и обломки дружбы.
Ицин весь день ходила с камнем на сердце. Даже воздух казался ей тяжелее, чем обычно. В груди была глухая обида и беспокойство, которое она никак не могла унять. Она стала избегать Чжа, словно бы та превратилась в опасное зеркало, способное отразить всё, что Ицин боялась увидеть в себе.
Даже когда вечером в комнату влетела Белый Лотос, как порыв лёгкого ветерка, принесшего с собой запах жасмина и щебетливое настроение, Ицин не смогла улыбнуться. Лотос рассказывала какую-то смешную историю про клиента, забывшего снять сапоги перед тем, как залезть на кровать, но смех повис в воздухе без ответа.
— Что-то не так? — наконец спросила она, немного сбавив тон и взглянув на подругу внимательнее.
Ицин опустила глаза.
— Я поссорилась с Чжа, — призналась она тихо. — Я думала, мы подруги…
— Ну, подруги как раз и ссорятся, — Лотос, небрежно зевнув, упала на постель, подложив руки под голову. — Иногда даже сильнее врагов. Враги, по крайней мере, честны в своих намерениях. А друзья… они ведь знают, куда бить больнее.
— У меня никогда не было друзей, — прошептала Ицин, сжав пальцы в кулаки. — И это не похоже на дружбу. Мне не легче от того, что ты говоришь.
— Значит, поздравляю, — сказала Белый Лотос, переворачиваясь на бок. — У тебя случилась первая настоящая дружеская ссора.
— Я не понимаю, как она могла! — Ицин вскочила и начала мерить шагами комнату. — Она думает, что я зазналась. Что глупая. Что во мне нет ни капли здравого смысла. Что я не могу сама со всем справиться. Думает, что все мы здесь злобные, подлые, алчные. Как будто я не та, кем была…
— Я такое слышу постоянно, — равнодушно бросила Лотос, снова устроившись поудобнее. — Всем кажется, что мы только и думаем о косметике и деньгах. Что в голове у нас пусто, а внутри только звон колокольчиков и шелковое ничего.
— Но это Чжа… — прошептала Ицин. — Она ведь знает меня. Видела всё. Видела, как я боялась. Как я плакала. Как я училась.
— И всё равно не поняла. Потому что она не прошла через то же самое. И, возможно, никогда не пройдёт, — мягко сказала Лотос. — Ей кажется, что ты её предаёшь. Что уходишь вперёд, а она остаётся сзади.
— Мне кажется, она боится… боится, что я забуду о ней, если добьюсь успеха. Боится остаться одна. Или ей просто завидно, — Ицин прикусила губу. — Завидно, что я теперь ношу красивые вещи, пою и танцую, а она до сих пор возится с ночными горшками. Мне неприятно это говорить, но иногда я чувствую, будто я виновата перед ней. Но разве это так?
— Конечно нет, Лиса, — сказала Белый Лотос, поднялась и подошла к ней. — Ты не виновата в том, что у тебя появился шанс. Просто не забывай, кто поддержал тебя, когда ты лежала на полу и не могла даже стоять. Поворчит, поддуется и остынет.
— Ты думаешь? — спросила Ицин с надеждой, заглядывая в глаза подруге.
— Уверена. Настоящая дружба, как каленый металл. Её надо закалить огнём, и тогда она будет крепкой. А теперь… — Лотос взяла её за руку и повела к столу, где уже лежали свитки и бумаги. — Хватит грустить. Пора возвращаться к нашему плану. У нас с тобой впереди великая игра. И тебе нужно быть к ней готовой.
— Прежде чем он снова появится, мы должны быть готовы, — сказала она, глядя в зеркало, словно всматриваясь сквозь отражение в саму суть происходящего. — Все должно быть готово: твой голос, твой взгляд, твой смех. Он не должен сомневаться ни в чём. Ни в твоей робости, ни в твоей невинности.
— А если он не придёт? — Ицин тихо, почти шёпотом, задала этот вопрос, будто сама боялась ответа.
Белый Лотос рассмеялась мягко, сдержанно, как женщина, уже не раз видевшая, как глупеют мужчины.
— Конечно, придёт. Ты же видела, как он смотрел на тебя? Его взгляд цеплялся за каждое движение, как пыль за мокрую кисть. Да он весь дрожал от одного только твоего присутствия. Он еще не влюбился. Нет, — она щёлкнула пальцами. — Но он хочет влюбиться. Хочет сказки. И мы ему её подарим.
Ицин нахмурилась, закусив губу.
— Но мы же не раним его чувства?
Белый Лотос резко отодвинулась от стола, встала, прошлась по комнате, как хищник, медленно подбирающейся к добыче.
— Какие чувства? — её голос стал холоднее, почти стальной. — Он пришёл за наслаждением, за иллюзией. Если бы был таким уж благородным, не искал бы любви в доме, где её продают за монеты. Здесь каждый получает то, за что платит. Хочет влюбиться? Хорошо. Получит влюблённость, как подношение.
— Но ведь сердцу не прикажешь, — прошептала Ицин, почти испуганно. — Вдруг он и правда полюбит.