По лакированной поверхности рассыпались кольца, браслеты, подвески и цепочки — серебро, нефрит, янтарь и даже пара золотых вставок. Всё это сверкало в мягком свете фонаря, как будто Ту Чжи хотел не просто впечатлить её, он хотел затмить всё, что Ицин когда-либо видела.
Он смотрел на неё с выражением, в котором смешались гордость, смущение и уязвлённое самолюбие. В этой роскоши, вываленной перед ней, было нечто беззащитное, мальчишеское, как будто он ждал не оценки, а прощения.
— Я снова прогадал? — спросил он, и в его голосе проскользнула нотка неуверенности, будто он заранее готовился услышать отказ.
Ицин растерянно смотрела на шкатулку, потом на него, и только потом улыбнулась, тепло и искренне, может быть даже чуть виновато.
— Нет. Нет, просто… это было так неожиданно. Мы ведь даже не поздоровались друг с другом как следует, а вы уже…
Он рассмеялся, коротко, смущённо, отводя взгляд и потирая пальцами край своего рукава.
— Опять я поспешил.
— Хотите выпить? — предложила она, чуть наклоняя голову в сторону чайника.
— Не откажусь, — кивнул он. В этот раз он ответил уже спокойнее, мягче, будто тяжесть ожиданий с его плеч на мгновение спала.
Она разлила вино, как учила Белый Лотос: грациозно и с лёгкой улыбкой.
В этот раз всё пошло иначе. Без напряжённых пауз, без неловкой суеты, без шума сбитых чашек и хлёсткого пульса под кожей. Они сидели на мягких подушках в полутени балдахина, и над ними лениво колыхались шёлковые ленты, в которых отражался золотистый свет фонарей. Ицин, опершись на локоть, смотрела на Ту Чжи уже не с тревогой, а с искренним любопытством.
Он рассказывал про сад своей матери, про белоснежные пионы, которые она обожала, и про то, как каждое утро ходила к ним, разговаривала с ними, как с живыми существами. Голос его при этих словах становился особенно тёплым, и Ицин вдруг поймала себя на мысли, что слушать его приятно. Уютно, даже если он говорит о чём-то незначительном.
— Моя мать говорила, что, если цветок долго не распускается — значит, он слушает, как живут люди, — улыбнулся он. — Я тогда подумал: а вдруг пионы в нашем саду знают о нас слишком много?
Ицин тихо рассмеялась.
— Тогда, наверное, мне бы не хотелось, чтобы цветы слышали всё, что говорят в борделе, — сказала она и тут же, смутившись, прикрыла рот рукой.
Ту Чжи тоже засмеялся, легко, небрежно, и это рассмешило её ещё больше.
Затем разговор перешёл на еду. Она рассказала про сладкие пирожки с красной фасолью, которые в детстве приносила ей кормилица, и как она делала вид, что не хочет есть, чтобы ей оставили две порции. Он признался, что терпеть не может молочные супы, но ест их из уважения к повару, который служит у них с юности.
— Я однажды был на рынке и купил специи… ну как специи… — он понизил голос, — оказалось, это были порошки для вонючих благовоний. Перепутал. У отца как раз был званый обед. Курица с рисом, говядина в карамели… И всё это пропиталось ароматом… — он сморщил нос. — Как будто еда пролежала три дня в сыром подвале.
Ицин внвь рассмеялась. Она едва сдерживала себя, стараясь сделать это не слишком громко и резко. Но всё равно смех был живым, настоящим. И когда он засмеялся в ответ — смущённо, искренне, мальчишески — ей показалось, будто весь зал стал светлее.
Впервые за всё время их встреч рядом с ним ей не пришлось играть.
Когда им принесли закуски, Ту Чжи потянулся к маленькому блюду, изящно украшенному крошечными цветами из засахаренных лепестков. Он взял один шарик — рисовый, с начинкой из сладкой пасты из красной фасоли, и, попробовав, мгновенно зажмурился, будто ощутил нечто большее, чем просто вкус.
— Божественно, — сказал он с такой искренностью, что Ицин не смогла сдержать улыбку. — Вы обязаны попробовать. Обязательно.
— Я не голодна, — тихо ответила она, пряча взгляд за длинными ресницами.
— Это не считается едой, — усмехнулся он и уже потянулся за другим шариком.
Игра началась легко, с лёгких замечаний, с полуулыбок. Он будто снова стал мальчишкой, добрым, восторженным, неуклюжим в попытке сделать приятное. Он держал лакомство в пальцах, протягивая ей.
— Попробуйте, — его голос вдруг стал ниже, бархатнее, с тем самым оттенком, от которого в прошлый раз у неё зашевелились волосы на шее.
Она замерла, ощутив, как тепло от его руки будто перетекло в неё. Это было чересчур близко и в то же время неопасно. Белый Лотос говорила: «В этот раз — чуть больше, но не слишком». Ицин открыла рот и откусила от сладости, ощущая липкость рисовой оболочки, пряный привкус начинки.