Руки её едва не выронили кувшин, когда она повернулась к занавеске. Она развернулась к двери, как будто собиралась поправить край ткани. Шаг, и она оказалась вне поля его прямого зрения. Суетливо нащупала в рукаве крохотный пузырёк, выскользнувший из-под шёлка. Сердце билось так сильно, что заглушало дыхание.
Осторожно, быстро, одна капля. Вторая. Третья… Четвёртая? Или это всё-таки была та же третья, просто пролилась неловко?
Ты видела? Ты сосчитала?
Нет. Всё произошло слишком поспешно. Она не была уверена. Страх спутал счёт. Может, меньше. Может больше.
Поздно. Она вложила пузырёк обратно в складки рукава, скрыв, как меч скрывают в ножнах, и повернулась. Чаша уже в её ладонях. Она поднесла её к нему.
— Господин, — голос её звучал мягко, почти мурлычаще. — Позвольте мне станцевать для вас?
Он расплылся в ленивой улыбке и развалился на подушках, как купец, что только что купил себе очередную дорогую игрушку.
— Конечно. С удовольствием.
Ицин сделала шаг назад. Поклонилась. Музыки не было, но её танец начался. Медленно, как первый поворот ветра среди тяжёлых штор. Ткани на ней колыхнулись, словно ожив, как будто она и сама стала ветром — гибким, текучим, податливым.
Она кружилась, опуская руки, вытягивая пальцы, скользя ногами по гладким циновкам. И всё время — боковым зрением — следила за ним. Он пил. Не торопясь. Глоток, затем пауза. Глоток, и довольное выражение лица.
Как же ей хотелось, чтобы он осушил чашу залпом. Как же ей хотелось, чтобы это всё быстрее закончилось. Но он не спешил.
Ицин продолжала танец, скрывая под вуалью дыхание, что с каждой минутой становилось всё более неровным. И вот, наконец, он поставил пустую чашу рядом с подушкой, закрыл глаза… Но вместо того, чтобы раствориться в блаженном сне, вдруг зашевелился. Медленно приподнялся и пополз к ней.
Пальцы коснулись её лодыжки. Плотно, жадно, цепко.
— Господин? — выдохнула Ицин, стараясь, чтобы голос прозвучал игриво. — Что вы делаете?
— Хочу коснуться тебя, — прорычал он, почти с голодом в голосе, и её передёрнуло.
Он не должен был… Он должен был уже спать. Что-то не так. Снотворное не сработало? Или сработает позже? Или… вообще не сработает?
Сердце бешено застучало. В горле пересохло.
Если он сейчас попытается взять меня — мне кричать? Но тогда всё рухнет. Всё…
Он потянулся выше, обхватив обе её ноги. Его губы коснулись кожи. Влажно, отвратительно. Он начал целовать её икры с болезненным, вульгарным восторгом, как будто жадно пожирал плод.
Ицин застыла.
Если он сделает это сейчас, без оплаты, без выкупа, я останусь ни с чем. Ни документов. Ни защиты. Только унижение.
Может ударить его? Поднос! Вон там, на низком столике. Схватить и опутсить на его голову!
Но она не двинулась. Руки были словно налиты свинцом. Её взгляд метался. Она попыталась отступить, но он держал её крепко.
Она с трудом сделала один шаг назад. Игриво улыбнулась, но ее губы дрожали.
— Не так быстро, господин… Вы же только что выпили. Позвольте мне развеять усталость танцем.
Но снотворное всё не действовало.
Он уже не просто касался, он нагло лапал. Его ладони скользнули под подол её одежды, и холод от внезапного прикосновения обжёг, как огонь. Она напряглась, спина выпрямилась, но ноги не слушались. Всё в теле оцепенело.
— Иди ко мне, — прошептал он, с хриплой страстью, в которой уже не было ничего нежного.
Ицин попробовала было рассмеяться, как будто в игре, и мягко оттолкнуть его, но он резко схватил её крепче, прижал к себе, и в следующее мгновение повалил на подушки. Её тело бессильно упало рядом с ним, и из груди вырвался сдавленный вскрик, короткий и испуганный.
За занавесками, как по команде, послышался топот и шорох, и в тёплый полумраке комнаты появились лица. Мужчины. Тени от их фигур отбрасывали резкие силуэты на шёлковые стены.
— Господин, всё в порядке? — спросил один из них, шагнув вперёд.
— Пошли вон! — рявкнул Ту Чжи, и в этот миг тот глупый влюблённый мальчишка, каким он казался Ицин, растворился без следа.
Теперь в его лице было что-то звериное. Глаза горели. Он держал её, как вещь, которой не собирался отдавать. Улыбки на лицах его людей за занавесками расплылись, мерзкие, самодовольные, с тем выражением, которое она так часто видела на лице своего брата, когда тот наслаждался унижением другого.
Ицин передёрнуло. Отвращение подступило к горлу, но даже оно было слабее, чем ужас.
Он навалился на неё, его рот скользнул к её шее, к ключице, руки рывками тянулись к поясу её одежды. Дыхание его было тяжёлым, жадным.