Часть четвертая
Глава первая
Ицин привели в тюрьму глубокой ночью. Стражи не говорили ни слова, только грубо подталкивали в спину. Они провели её по узкому, влажному коридору, где от стен тянуло сыростью и плесенью. Каменные ступени были неровными, и она несколько раз чуть не оступилась.
Наконец они остановились. Один из стражников отпер дверь толстыми ключами, другой подтолкнул её внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась за её спиной. Запор задвинулся снаружи.
Внутри было темно. Из маленького оконца в противоположной стене — скорее узкой вентиляционной щели, чем окна — просачивался слабый свет. Его едва хватало, чтобы различить очертания стены и пол.
Тишина стояла почти полная. Иногда её прерывал лёгкий шорох, то ли крысы, то ли звук воды, капающей где-то в глубине коридора. Воздух был холодным, влажным. В нём смешивались запахи сырости, камня, плесени и чего-то ещё, старого, неприятного, застоявшегося.
Ицин опустилась на колени и, не вставая, осторожно поползла вдоль стены, пытаясь на ощупь найти хоть что-то — тряпку, скамейку, доску. Что угодно, на чём можно было бы присесть или чем укрыться. Но под пальцами была только пыль, шероховатая поверхность и в одном месте ощущался металлический край. Ведро. От него сильно пахло.
Она отдёрнула руку и отодвинулась обратно к стене. Присела, обняв колени, и прижалась спиной к холодному камню. Было неудобно и зябко. Ее одежда казалась неуместной и слишком лёгкой, слишком чуждой в этом сыром мраке.
Она прислушалась. Шагов больше не было слышно. Стражи ушли. За пределами камеры всё стихло. Лишь редкий скрежет или лёгкий писк прерывали молчание.
Ицин то проваливалась в короткий, тревожный сон, то снова просыпалась от холода или очередного шороха. Камень под телом казался всё твёрже, а воздух — тяжелее. Сны были спутанными, навязчивыми. В одном из них ей снилась Лотос, стоящая у ворот, в роскошном наряде, и почему-то молча отворачивающаяся, словно не замечает её. В другом мать, строго глядящая сквозь решётку, будто разочарованная, будто говорящая: «Ты сама виновата». Потом Чжэнь. Его ухмылка была особенно живой. Она видела, как он подходит всё ближе, склоняется к ней и что-то шепчет, но слов было не разобрать.
А потом пришёл сон без образов. Только мрак. Глубокий, вязкий, бесконечный. Как будто она тонула в тёмной воде. Мир исчезал. Медленно, неумолимо, как гаснущий фонарь в густом тумане. Остались только глаза — огромные, янтарные, с неподвижными зрачками, смотрящие из темноты. Они не шевелились, не мигали. Не приближались, не удалялись. Только смотрели. Спокойно. Безжалостно.
Ицин вдруг подумала: а вдруг то, что она видела тогда, в доме шаманки, не пугающее наваждение, а предсказание? Видение того, что должно было случиться. Ведь всё, действительно, происходило как в медленном погружении. Сначала страх, потом бессилие, потом безысходность. Она тонула всё это время. И вот теперь — в этой камере, в этой тьме — она наконец достигла дна своей жизни.
И ничто не могло её спасти.
Янтарные глаза продолжали смотреть. Они были вездесущими, как сама тьма, как прошлое Ицин, как чувство бессилия, от которого было не избавиться. От них не было спасения, и не было сил больше бороться. Она просто смотрела, и тело её медленно погружалось в бездну.
И вдруг резкий, обжигающий холод. Ицин вскрикнула, вздохнула рефлекторно и в следующую секунду в рот хлынула вода. Солёная, грязная, с запахом плесени и привкусом железа. Она закашлялась, широко распахнув глаза.
Темнота вокруг рассыпалась, как разбитое стекло. Мир вернулся, с болью в теле, с влажной одеждой, с липким холодом и писком мышей.
За пределами камеры кто-то смеялся. Смех был грубым и неприятным. Таким, каким смеются, когда видят беспомощного.
Ицин попыталась подняться, но руки дрожали. Вода стекала по лицу, по волосам, по шее, впитывалась в ткань, холодом проникая под кожу. Она с трудом сделала вдох, всё ещё кашляя, и попыталась рассмотреть, кто стоял за решёткой.
Она зажмурилась, стряхивая воду с ресниц, и медленно подняла голову. Сквозь мутный взгляд ей далось разглядеть фигуру стражника, стоявшего у решётки. Он скалился, словно получал удовольствие от её состояния. В руке держал опустевшее ведро, то самое, из которого её только что окатили.
— Вот и проснулась, — сказал он лениво, с насмешкой. Потом обернулся к кому-то, стоявшему позади, и добавил: — Вы можете поговорить. Но недолго.
Он подбросил в ладони пару монет, ловко поймал и фыркнул:
— На четверть прогорающей палочки хватит… Больше твоя девчонка не стоит, — и отвернулся, исчезая в темноте коридора.