Но радость длилась недолго. Она вдруг ощутила укол страха. Если будут допрашивать всех, кто имел с ней дело… то Чжа тоже окажется под подозрением.
Мысли вихрем понеслись в голове. Она ясно представила: Чжа стоит перепуганная, стражники обступают её, задают вопросы, кричат, бьют…
Ицин обхватила голову руками и постаралась прогнать этот страх.
Нет, нет. Никто не подумает на Чжа. Многие знали, что они поссорились в последний день, до того как пропали документы. Это должно было отвести подозрение. Должно…
Но тут же холодная мысль ударила, как нож под рёбра: а что, если наоборот?
Что, если эту ссору примут за уловку? Скажут, что они специально разыграли ненависть, чтобы скрыть сговор?
Что тогда будет с Чжа?
Что тогда будет с ней самой?
Ицин прижала колени к груди, чувствуя, как внутри поднимается тошнотворная слабость. Мысли путались: каждая развилка приводила к тупику, каждая надежда рушилась. Если она скажет правду — её казнят. Если промолчит — сломают кого-то другого. Если она ничего не скажет — ее все равно казнят.
Ей нужна чья-то помочь. Того, кто хотя бы смог бы подсказать, как правильно поступить.
Она снова вернулась мыслями к шаманке. А вдруг действительно именно она поможет?
Даже если шаманка Юй Ши окажется обманщицей, даже если всё ее ремесло лишь хитрое прикрытие для наживы, может, у неё есть какие-то ходы, свои пути? Люди из нужных кругов. Контакты в грязных уголках столицы. Знакомые с преступным прошлым, люди, способные организовать побег?
Она же сэянка, как и я, — подумала Ицин. — Из тех же мест. Может быть, ей окажется не всё равно на мою судьбу? В конце концов, Вую ведь тоже не оттолкнула меня. Предупреждала. Дала вещь на дорогу. А значит, возможно, этой семье шаманов что-то от нее нужно? Даже если всё это бред, и Юй Ши ничем не лучше уличной колдуньи с базара, пусть она будет хотя бы умной обманщицей, циничной, ловкой, знающей, с кем можно говорить, а с кем торговаться. Кто может за деньги приоткрыть эту решётку.
Если потребуется, она будет умолять ее на коленях. Будет просить, упрашивать, хвататься за край одежды, лишь бы та помогла.
Кажется, в Ицин уже не осталось и капли той гордости, что раньше держала её спину прямой, заставляла подбирать слова и бросать надменные взгляды. Сейчас ей было всё равно.
Если потребуется, она станет уличной гадалкой, будет трясти чашей на перекрёстке, гадать по листьям, по шрамам, по грязи на подошвах. Будет выполнять любую грязную работу, лишь бы остаться в живых. Лишь бы не оказаться в одном из тех жутких описаний, которыми Чжа пыталась её вразумить — без рук, без ног, в чане с солёной водой.
Эта картина теперь стояла перед глазами слишком отчётливо. Она посмотрела на свои руки, тонкие, такие знакомые, когда-то уверенные, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она даже не смела представить, что их может не стать. Что их отрежут, как ветви деревьев.
Раньше она не могла вынести одной мысли о том, что станет второй женой торговца. Считала это унижением, катастрофой. А теперь? Теперь ей было всё равно. Пусть хоть третьей, хоть служанкой, хоть никем — лишь бы остаться живой.
День пролетел медленно, размазано, как сырой след на грязной стене. Мысли, страхи, сомнения — всё спуталось. Ицин сидела, обхватив колени, считая шаги, шорохи, стуки вдалеке. Она ждала, что кто-то придёт. Но дверь не издавала скрипучего звука.
Лишь однажды появился стражник, который сообщил, что скоро над ней начнётся суд. Её допросят, а потом казнят.
Звучало это так, словно никакого шанса на спасение не будет. Она виновна в их глазах, и причин найти ей оправдание нет.
Но тогда почему Белый Лотос не боится, что Ицин расскажет, как всё было? Ведь они обе участвовали в этом замысле. Почему она не пришла к ней, чтобы договориться? Почему сидит и пьет чай, наслаждаясь жизнью?
Или же она боится и уже что-то предприняла?
Мысль кольнула её.
Что, если Лотос подкупила охранника, и тот подсыпал яд в еду?
Ицин с отвращением и страхом посмотрела на миску, что принёс стражник. Запах казался обычным, но теперь в каждой тёмной капле бульона чудилось что-то скрытое. Она резко отодвинула еду подальше.
Или, может быть, Лотос готовит другое? На суде приведёт каких-то подставных свидетелей, готовых сказать то, что им велят? Или сделает так, что ей, Ицин, не дадут слова? Словно в пыльном шуме обвинений любой её крик захлебнётся, станет только подтверждением вины.
Она представила это: сидит в цепях, а вокруг голоса, один громче другого. Кто-то говорит, что видел, как она что-то передавала. Кто-то клянётся, что слышал признание. И всё против неё. А она, даже если будет кричать до хрипоты, останется лишь «павшей девицей», чьё слово ничего не стоит.