Если он действительно даст ей силу. Если позволит жить среди людей. Если поможет вернуть всё, что было отнято, отомстить, стать собой, то, на самом деле, она готова на все. Заплатить верностью. Или продать остаток себя, если взамен получит достаточно, чтобы выжить и победить.
Но потом… — мелькнуло в ее голове. — Потом, когда я научусь быть сильной сама…
Ицин кивнула. Она была согласна. Но не знала, как приносить клятву существу из другого мира.Да так, чтобы та ему еще и понравилась. Она вспомнила, как когда-то, в доме её отца, воины становились на колени, склоняли голову и произносили слова верности. Они звучали твёрдо, просто, но в них было всё: долг, служение, готовность умереть. И она повторила их, стоя перед этой тенью, перед этой безликой мощью, чувствуя, как костры мерцают от напряжения воздуха:
— Я клянусь, что не будет у меня иного господина, кроме тебя.
Клянусь, что моя жизнь длится до тех пор, пока она служит господину.
Клянусь не пререкаться, не отступать, не скрывать мысли.
Клянусь не просить, если не позволено. Не брать, если не велено.
И клянусь, что, если предам — моя плоть обратится в пепел, а имя моё забудется.
Она выговорила это ровно, твёрдо. Голос был глухим от напряжения, но уже не дрожал.
Это было всё, что у неё осталось.
Имя. Речь. Клятва.
И теперь они принадлежали ему.
Глава четвертая
Ицин очнулась на холодном камне камеры. Голова гудела, тело ныло, рот пересох. Никакого чуда не случилось. Она всё ещё была здесь, грязная, в потрёпанной одежде, с царапинами на коже, с тем же запахом пыли, сырости и ощущением безнадёжности.
Решётка не исчезла. Цепи времени не разомкнулись. Она всё ещё была узницей.
Послышались шаги — тяжёлые, ритмичные. По знакомому скрипу и покашливанию она поняла: стражник.
Он подошёл к решётке, не глядя на неё, и поставил миску с липкой кашей и кружку мутной воды.
— Где… шаманка? — хрипло выговорила Ицин, с трудом приподнявшись на локтях.
Стражник фыркнул, хмыкнул и наконец поднял на неё взгляд.
— Какая ещё шаманка? — с издевкой спросил он. — Перепутала сон с явью, девка?
Поднимайся и жри, пока тёплое. Это твоя последняя еда.
Он уже развернулся, но, уходя, бросил через плечо:
— Суд будет коротким, а казнь — мучительно долгой.
И противно засмеялся, с явным наслаждением.
— Уже делают ставки, знаешь ли. Сколько ты продержишься. Не подведи, девка. Я на тебя много поставил.
Ицин осталась одна.
Она смотрела на еду, но не чувствовала голода. В груди медленно нарастал страх. Всё, что она пережила лишь сон? Иллюзия? Видение перед смертью?
Никаких костров. Никаких духов. Никакой сделки.
Она дрожала, не от холода, а от ощущения, что её время почти вышло. Что вот-вот всё закончится. Ей было страшно, как в ту ночь, когда она поняла, что её увозят не в храм, а в бордель. Только сейчас уже некуда бежать.
— Успокойся. Я здесь.
Ицин резко подняла голову, обвела взглядом камеру, всматриваясь в углы, в тени, в стены. Но ничего не изменилось. Был только голос, ленивый и тягучий.
— Помоги мне, — прошептала она, — помоги… ты обещал.
— Будь спокойнее, — ответил голос в ее голове. — Твои эмоции… слишком удушливые. Я обещал. Я помогу.
— Я в тюрьме, — начала Ицин, торопливо, сбивчиво. — Меня обвинили… я…
— Я всё знаю. Ты не расскажешь мне ничего нового. Но если хочешь, то это я могу рассказать тебе всё, что ты не знаешь.
Она замерла.
— Меня больше интересует, как выбраться отсюда.
— А что потом? — спросил он. — Ты ведь хочешь отмщения, я прав?
— Да, — тихо проговорила Ицин, ощущая уже знакомую злость и ярость. — Я хотела бы их всех уничтожить.
— Даже так… — послышался тихий смех существа. — Прям уничтожить? Хорошо. Я запомню.
Ицин стало немного жутко от его слов. Было в них что-то такое, от чего по коже бежали мурашки. Смех звучал мягко, даже приятно для слуха: в нём не было резкости или злобы. Он был глубоким, тягучим, будто переливался, завораживал, как тёплая мелодия в ночи. Но за этой приглушённой приятностью скрывалось иное, угроза, спрятанная в улыбке. Это был смех того, кто знает слишком много, кто смеётся не с тобой, а над тобой, а ты всё равно не в силах отвести ухо.