— Но ты тогда решил вмешаться… с той булавкой. Зачем? — спросила Ицин. В её голосе уже звучало упрямое недоверие. — Ты ведь мог остаться в стороне. Почему помог?
— Потому что я почувствовал, что ты умрёшь, если поедешь на корабле одна с Чжэнем, — отозвался голос. Всё так же ровный, спокойный, будто речь шла не о чьей-то жизни, а о перемене ветра или течении реки.
Эти слова вонзились в сознание Ицин, как кинжал. Она замерла, и в тот же миг ощутила, будто вновь стоит на палубе: волны под ногами, крики чаек, лязг цепей.
Чжэнь… убил бы её?
Мысли вспыхивали одна за другой, сталкивались, мешали друг другу.
Почему? Разве не в его интересах было выдать её за торговца?
Он сам звал её залогом. Зачем тогда смерть?
Или всё было иначе?
Её пальцы задрожали. И вдруг ещё одна мысль пронзила её, пугая сильнее всех предыдущих:
Это существо… оно видит будущее?
— Нет, — ответил голос до того, как она успела задать вопрос. — Я не знаю будущего. Я не пророк. Но иногда я чувствую, как пахнет смерть. И в тот момент ты была окружена её запахом.
Он сделал паузу, будто вдыхая её замешательство, а затем продолжил:
— А Чжэнь… — голос стал мягче, но именно эта мягкость была страшнее крика. — Он передумал насчёт твоего замужества за день до истории с Шу Чао. И дальше ты поймёшь почему.
Слова тянулись, как тонкие нити, и Ицин чувствовала, как они всё глубже врезаются в сознание.
— Когда случилось убийство Шу Чао… планы Чжэня вновь изменились. Всё, как всегда. Он хитер… Как же прекрасно он хитер!
В голосе появилась нотки восхищения. Ицин стиснула зубы.
— Ты ему больше была не нужна, — произнёс голос холодно. — Ты — обуза. А вот твоё приданое — нет. Его можно продать. Вложить. Использовать. Зачем все эти хлопоты с замужеством, если можно просто использовать твое приданное, как вложения в дела торговца? А когда ты еще начала угрожать Чжэню на корабле, он еще больше уверился в том, что лучше «списать» такую непутевую сестренку, чтобы она не испортила чего-нибудь еще.
Слово «списать» прозвучало как удар.
Голос снова смолк, оставив её в тишине с этим мерзким эхом. Но вскоре вернулся, ещё тягучее, ещё ближе, словно шептал прямо под кожу:
— Понимаешь теперь? Как только вы всей семьей отправились в Тивию, началась та самая «цепь подозрений» о том, что ты проклята.
Он не спешил, смакуя каждую деталь.
— Вспомни поведение наложницы во время шторма, — напомнил он. — Её крики, суета, мольбы, указания… Если достаточно долго и громко твердить, что кто-то проклят, даже глухой услышит. Даже камень начнёт понимать.
Затем Чжэнь подстроил ограбление в гостинице. Это он привёл «жреца» — переодетого актёра. Он убедил всех, что ты — пятно. Что ты порча. Что тебя нужно спрятать.
Слова впивались в память, и воспоминания перекраивались на глазах. Те сцены, что она помнила иначе, теперь вставали в новом, жутком свете.
— Он уговорил отправить тебя в бордель. А торговцу сказал, что ты сбежала. Опозорила дом.
Голос чуть понизился, стал почти шёпотом:
— А твоё приданое он использовал, как вклад. Как инвестицию. Как часть своей доли в общем деле.
Ицин прокручивала в голове все события, видя их теперь под другим углом. Улыбки Чжэня, его советы, притворное участие, всё оказалось ложью. Её жизнь была пешкой, ставкой, монетой.
— Но и этого ему было мало, — добавил голос с наслаждением. — Люди… они часто бывают… ненасытны.
Перед глазами Ицин будто приоткрыли занавес. Всё, что раньше казалось бессвязными обрывками событий, внезапными катастрофами, случайными ударами судьбы, — вырисовалось в ясную картину. Она словно стояла над настольной доской, глядя сверху на поле, где сама же была одной из фигур, но не игроком, не даже ладьёй, а пешкой, толкаемой чужой рукой.
Её мысли рвались в разные стороны, но картина складывалась слишком отчётливо. Слишком логично. С самого начала всё было игрой.
— Да, все так. Вспомни когда твоя мать вдруг изменила тон и начала настаивать на замужестве, — нашёптывал голос в такт ее мыслям.
— Когда отец молчал, словно уже всё решено.
— Когда Чжэнь, с «дружелюбной заботой», подсовывал советы: как улыбаться, как говорить, как держать веер. И ты верила, что он помогает. А он расставлял сети.
— Когда пошли слухи о «проклятии». Когда мелкие унижения сыпались на тебя одно за другим.