С каждой фразой голос становился яснее, отчётливее, тяжелее.
— Ты всё принимала за случайности, — заключил он с тихой насмешкой. — Но случайностей не было. Был только их расчёт.
Каждый шаг. Каждое происшествие. Всё — было частью плана Чжэня.
От самого начала до самого конца. Её жизнь — разложенная партия, где она двигалась по клеткам, не зная, что сценарий давно написан. И каждый её «выбор» был лишь ходом, заранее просчитанным чужой рукой. А если она пыталась сбиться с пути, то её мягко, хитро, незаметно возвращали обратно.
Ицин с трудом верила, что всё это время была просто деталью. Просто инструментом, чтобы кто-то другой мог выиграть.
В груди скапливался злобный холод. Не буря и не крик, а молчаливый, режущий лёд. Острый, терпкий, жгучий в своей тишине.
Она вдруг ясно ощутила: больше не хочет быть пешкой. Она хотела сорвать с доски все фигуры. Разбить сам стол. Сжечь всё так, чтобы не осталось ни пепла, ни памяти о них.
— Прошу тебя, успокойся, — произнёс голос, глухо, словно сквозь толщу воды. — Твои эмоции сжигают весь воздух вокруг. Я чую их, как едкий дым. Ты задыхаешься и мне становится тесно.
Ицин не ответила. Она сидела, сцепив пальцы так, что ногти врезались в кожу. Грудь тяжело вздымалась, но она молчала. Она ждала.
— Дослушай, — продолжило существо, тягуче и неторопливо. — Чжэнь вовсе не хотел оставаться в кругу семьи. Не мечтал о продолжении рода, о делах отца. О, нет.
Голос стал гуще, насмешливее, словно в нём проступала чужая улыбка:
— Он презирал всё, что связано с домом Дзяо. Быть сыном изгнанного и опозоренного чиновника из Сэе? Жить в пыльном забвении, служить чьим-то интересам, тащить на себе имя, из которого вытекла вся слава?
Голос замер на миг, будто откинул голову назад и беззвучно рассмеялся.
— Он хотел вычеркнуть прошлое. Вырвать корни, разрубить их. Для таких людей семья — не кровь, а оковы. И он мечтал сбросить их любой ценой. Поэтому дальше будет еще интереснее, Ицин. Ты готова?
Ицин нахмурилась.
— Чжэню нужно было другое. И он придумал, как разорвать связи. Как не просто уйти, а уйти с прибылью. Он вынашивал план: завладеть бумагами на огромную партию специй, вывезти её под чужим именем, бежать из Тивии, продать всё и начать жизнь заново. В новом обличье. С новым титулом. Без опозоренной семьи. Без никчемной сестры. Без сыновьего долга. Вот тогда он и сблизился с сыном торговца Ту Чжи. Именно тогда и подкупил Лотос. Понимаешь?
Пауза. Тяжёлая, как камень, что лег на плечи Ицин.
— Так что ты хочешь сделать со своими обидчиками? — вкрадчиво поинтересовался голос, словно между делом. Но в его интонации таился интерес, пристальный, как у хищника, наблюдающего за раненой добычей.
Ицин не ответила сразу. Перед её мысленным взором возникли лица:
Лотос — смеющаяся, скользкая, как змея;
Чжэнь — с вечно приклеенной полуулыбкой, за которой пряталась холодная выгода;
Отец — молчаливый, тяготящийся её существованием.
Она открыла рот, но прежде, чем она успела вымолвить хоть слово, голос снова заговорил:
— Не торопись, — протянул голос и в нём сквозила отрава. — Ты, кажется, забыла в этом списке наложницу Фань… и свою мать.
Ицин вздрогнула, будто кто-то ударил её по спине.
— Наложница, — продолжил он, и в его интонации слышалось довольство, как у охотника, что загоняет добычу в угол, — всегда мечтала занять место твоей матери. Стать главной женой. Не только ради статуса, о нет. Это дало бы ей больше влияния, возможность держать связь с Чжэнем и помогать ему в Тивии.
Он сделал паузу, как будто давал её сердцу биться чаще, давал её гневу подрасти.
— Что же до твоей матери… скоро вся семья узнает о её беременности.
Ицин затаила дыхание.
— Ты ведь помнишь, что духи пообещали ей сына. Не так ли?
Голос изменился: стал холодным, равнодушным, но именно это равнодушие звучало страшнее любой угрозы.
— Только вот… духи никогда не обещали, что он родится.
Он выждал ещё мгновение, будто наслаждался тем, как слова режут её изнутри.
— А она нарушила сделку. А духи, — ты уже знаешь, — весьма мстительны.
Голос стал мягким, почти шёпотом, но от этого ещё более опасным:
— А зная наложницу Фань… думаю, дни Тай Дзяо сочтены. Она знает, когда бить. И она выжидает.
Ицин сжала кулаки. Демон будто специально вёл её, шаг за шагом, чтобы она не упустила никого из тех, кто ломал её жизнь. Он подталкивал, направлял, наслаждался её болью, как музыкой. Но после слов о матери по ее позвоночнику пробежал холодок.